понедельник, 15 декабря 2014 г.

Джулія Ястраб-Жэгсагон. Складальнік граматыкі якуцкай мовы. Койданава. "Кальвіна". 2014.

                                                           МОВАЗНАЎЦА  ЯСТРЭМСКІ
    Сяргей Васільевіч Ястрэмскі [Ястремский, Ястжемский, Ястржембский, Jastrzębski] нарадзіўся 20 верасьня 1857 г. у губэрнскім месьце Харкаў Расейскай імпэрыі, у сям’і шляхціца Базыля Ястрэмскага, калежскага сакратара, дробнага службоўца Дзяржаўнага банку у шматдзетнай сям’і: два браты і тры сястры.
    У 1867 г. Сяргейка пайшоў у Харкаўскую 1-ую гімназію, пасьля заканчэньня якой паступіў на мэдыцынскі факультэт Харкаўскага ўнівэрсытэту. У 1874 г. далучыўся да харкаўскага рэвалюцыйнага гуртка. Улетку 1875 г. пражываў у якасьці хатняга настаўніка ў двараніна Баршчэўскага ў ягоным маёнтку ў Чарнігаўскай губэрні. Зімою 1875-1876 гг. распачаў паездкі ў Кіеў ды Адэсу за рэвалюцыйнай літаратураю, дзе пазнаёміўся з мясцовымі “бунтарамі”.
    17 лютага 1876 г. Ястрэмскі быў арыштаваны ў Харкаве ў сталярнай майстэрні, дзе пры ператрусе была выяўленая вялікая колькасьць забароненых кніг. Сяргей быў прыцягнуты да дазнаньня па абвінавачваньні ў злачыннай прапагандзе сярод чыгуначных працоўных і ў арганізацыі для гэтай мэты сталярнай майстэрні, але, вызвалены на парукі пад грашовы заклад у 5000 р., уцёк з Харкава ў сьнежні 1876 г. за мяжу.
    Жыў у Жэнэве, круцячыся сярод рускіх эмігрантаў, браў удзел у арганізацыі “Таварыства дапамогі палітычным выгнаньнікам з Расеі”. Быў чальцом таемнага зграмаджэньня сацыялістаў, выяўленага ў 1877 г. ва Львове (Аўстра-Венгрыя), дзе ён быў арыштаваны і адданы ў 1877 г. суду за прапаганду украінафільскіх ідэяў і сувязь з М. Драгаманавым. Быў прысуджаны да зьняволеньня ў турме на працягу месяца і да вечнага выгнаньня з Аўстрыі.
    Добраахвотна зьявіўся 27 лютага 1878 г. у Харкаўскае губэрнскае жандарскае ўпраўленьне, нібыта не жадаючы, каб яго даручальнік панёс грашовую адказнасьць, і быў зьняволены ў Харкаўскі турэмны замак. У кастрычніку 1878 г, з прычыны “ўчыненага буянства і абразы дзеяньнем наглядчыка турэмнага замка” быў пераведзены ў Вышневалоцкую перасыльную турму ў Цьвярской губэрні. Прызначаўся да высыланьня ў адміністрацыйным парадку ў Сыбір, але ў верасьні 1879 г. быў аддадзены ваеннаму суду ў Харкаве. 24 сакавіка 1880 г. быў прызнаны вінаватым у арганізацыі таемнага таварыства, якое імкнуўся гвалтоўна зьмяніць існы дзяржаўны лад, ва ўдзеле ў ім, у пражываньні па падробленым пасьведчаньні на жыхарства і ў абразе дзеяньнем турэмнага наглядчыка; прысуджаны да пазбаўленьня ўсіх правоў стану і да катаржных прац у рудніках на 15 гадоў. па канфірмацыі, з прычыны “непаўналецьця падчас зьдзяйсьненьня злачынства”, тэрмін прац скарочаны да 10 гадоў і працы ў рудніках замененыя працамі ў крэпасьцях. Праз Мцэнскую перасыльную турму адпраўлены на Кару ў Забайкальскую вобласьць, куды прыбыў 16 кастрычніка 1880 г.
    Утрымоўваўся ў Сярэдне-Карыйскай турме, працаваў на разрэзе па зьняцьцю торфу. Удзельнічаў ў рыцьці падкопаў, падрыхтоўцы да масавых уцёкаў, быў пад судом за нанясеньне ўдару дошкаю батальённаму камандзіру Рудэнку падчас беспарадкаў 11 траўня 1882 г., прымаў удзел у масавай галадоўцы. Па пастанове Асобай нарады ад 24 чэрвеня 1884 г. быў адхілены ад распаўсюджваньня на яго дзеяньня маніфэста 15 траўня 1883 г.
    У 1883 г., калі быў вызвалены з Вілюйскага астрогу ў Якуцкай вобласьці М. Г. Чарнышэўскі на Кары таксама былі скарочаныя тэрміны пакараньня. Выйшла распараджэньне выпускаць тых, у каго заканчвалася тэрміны ў “вольную каманду” – жыць на па-за сьценамі турмы. Такім чынам у сакавіку 1885 г. Сяргей выйшаў за сьцены турмы да сваёй жонкі, бо на Кару за ім пацягнулася ягоная жонка Лідзія Кандрацьеўна Ястремская, якая пражавала на Сярэдне-Карыйскай капальні і працавала аканомкай у мясцовага сьвятара, які меў 10 дзетак. Напачатку 1886 г. іх наведаў амэрыканскі журналіст Джорж Кенан, а 13 сакавіка 1886 г. Сяргей Ястрэмскі быў звольнены ад катаржных працаў і адпраўлены, па распараджэньні прыамурскага генэрал-губэрнатара, на селішча ў Якуцкую вобласьць.
    11 чэрвеня 1886 г. ён быў дастаўлены ў Іркуцк. Ягоная жонка з Іркуцка паехала ў Эўрапейскую Расею, а Сяргей, пад канвоем двух салдат, адправіўся ў напрамку Якуцка.
    У жніўні 1886 г. яго ўсялілі 3-ці Жехсагонскі насьлег Дзюпсінскага ўлусу Якуцкай акругі, дзе ён жыў у адной юрце з сасланым Васілём Трашчанскім, які займаўся вывучэньнем побыту якутаў.
    У сакавіку 1888 г. быў пераведзены ў сяло Чурапча Батурускага ўлусу. У красавіку 1890 г. пераведзены ў Тарагайскі насьлег Мегінскага ўлусу Якуцкай акругі, дзе пачаў займаўся сельскай гаспадаркай і вывучэньнем, асабліва калі жыў разам з Расьціславам Сьцеблін-Каменскім, якуцкай мовы і граматыкі. У 1892 г. ізноў быў пераведзены ў с. Чурапчу, дзе пражыў да 1894 г.
    Хадайніцтвы ягонай жонкі ў траўні 1892 г., у лістападзе 1894 г., у лютым 1895 г. пра зьмякчэньні долі і вяртаньні яго на радзіму былі прызнаны немагчымымі.
    Улетку 1894 г. Іркуцкім генэрал-губэрнатарам яму дазволена была прыняць удзел у Сыбіракоўскай экспэдыцыі ў Якуцкай вобласьці дзеля дасьледаваньня мовы і фальклёру якутаў. У той час ён перабраўся да “інтэлігентнага” якута А. П. Афанасьева, у Дзюпсінскі ўлус Якуцкай акругі, настаўнікам ягоных дзетак. Сумесна з М. Віташэўскім, В. Ёнавым ды М. Натансонам складаў якуцка-рускія ды руска-якуцкія слоўнікі, якімі карысталіся іншыя сасланыя, дзеля паразуменьня з якутамі.
                                         Удзельнікі Сыбіракоўскай экспэдыцыі 1894-1896 гг.
                                             З правага боку 1-шы сядзіць Сяргей Ястрэмскі
                                                                         Якуцк 1894 г.
       Па пастанове Асобай нарады ад 12 траўня 1895 г. да Ястрэмскага быў ужыты маніфэст 14 лістапада 1894 г., па моцы якога яму было дазволена прылічыцца да сялянаў па скарочаным тэрміне. У верасьні 1895 г. ён быў прылічаны да сялянскай грамады с. Добрае Дзюпсінскага ўлуса Якуцкай акругі.
    2 чэрвеня 1896 г. Сяргей выехаў з Якуцкай вобласьці ў акруговае места Балаганск Іркуцкай губэрні, а неўзабаве быў прылічаны да мяшчанаў г. Верхаленска Іркуцкай губэрні. У тым жа годзе, па хадайніцтве Ўсходне-Сыбірскага аддзела Імпэратарскага Рускага Геаграфічнага Таварыства, яму было дазволенае часавае жыхарства ў Іркуцку, дзеля апрацоўкі сабранага ім матэрыялу па дасьледаваньні побыту якутаў. У Іркуцку да яго прыехала жонка.
    Па пастанове Асобай нарады ад 7 сакавіка 1896 г., на падставе маніфэста 14 траўня 1896 г., дазволена прыпісацца да мяшчанскай грамады ў Сыбіры. Па пастанове той жа нарады ад 4 лютага 1900 г. яму было забаронена па заканчэньні тэрміну ссылкі жыхарства ў сталіцах і сталічных губэрнях бестэрмінова, а ва ўнівэрсытэцкіх гарадах і ў фабрычных мясцовасьцях на працягу двух гадоў. Па распараджэньні Дэпартамэнта паліцыі ад 24 красавіка 1900 г. быў падпарадкаваны сакрэтнаму нагляду.
     Служыў ад 1897 г. у Іркуцкам аддзеле Сыбірскага гандлёвага банка, упраўляючым аддзела быў Баляслаў Шастаковіч, які трапіў у Сыбір за ўдзел у Паўстаньні 1863 г. Супрацоўнічаў з выданьнем “Восточное обозрение”., дзе надрукаваў два бэлетрыстычных нарысы.
    У жніўні 1900 г. прыехаў у Варонеж, дзе падтрымліваў зносіны з асобамі, якія былі пад наглядам. Хадайніцтва яго аб дазволе жыць у Пецярбурзе было  прызнанае ў тым жа годзе “заўчасным”.
    Ад сакавіка 1901 г. жыў у Менску, маючы там сваякоў, дзе служыў ва ўпраўленьні Лібава-Роменскай чыгункі.
    Хведар Мікалаевіч Ястрэмскі, які нар. 8 чэрвеня 1857 г. у с. Нова-Бурлуцкае Валчанскага вуезда Харкаўскай губэрні, служыў упраўляючым Менскай казённай палаты, часова выконваў абавязкі губэрнатара Менска ў: 1901, 1902, 1911, 1912 гг. Ён апублікаваў больш за дзесятак пісьмовых прац па эканоміцы, статыстыцы і геаграфіі Менскай губэрні, быў сябрам Менскага таварыства аматараў прыродазнаўства, этнаграфіі і археалёгіі, чальцом Менскага аддзяленьня Таварыства барацьбы з заразнымі хваробамі, адным з заснавальнікаў прыватнага дабрачыннага таварыства “Міласэрнасьць”, дырэктарам і мэцэнатам Менскага губэрнскага дзіцячага прытулку для кінутых немаўлятаў ведамства ўстаноў Імпэратрыцы Марыі.
    Ад кастрычніка 1902 г. Сяргей Ястрэмскі жыў у Адэсе, дзе служыў рахаўнікам у банках. Прымаў актыўны ўдзел у рэвалюцыі 1905 г. Ад 1920 г. па 1926 г. працаваў у Адэскім статыстычным бюро. Супрацоўнічаў з Акадэміяй Навук па фальклёры якутаў. У 1931 г. - чалец Таварыства паліткатаржанаў, пэнсіянэр, беспартыйны.
    Памёр Сяргей Ястрэмскі 3 жніўня 1941 года ў Адэсе.
   Барыс Сяргеевіч Ястрэмскі (1877, Дзяргачы, Харкаўская губ. - 1962, Масква), эканаміст, статыстык. Доктар эканамічных навук (1934), прафэсар. Нарадзіўся ў сям’і нарадавольца С. В. Ястрэмскага. Працаваў у Камісарыяце па справах страхаваньня, у ЦСУ РСФСР (чал. калегіі ў 1918-1926); у Дзяржпляне СССР (1931-1947), у ЦСУ СССР (з 1948). Ягоная біяграфія пададзена на старонках Расейскай габрэйскай энцыкляпэдыі.
    Асноўная праца Сяргея Васільевіча Ястрэмскага “Граматыка якуцкай мовы” ў гісторыі вывучэньня якуцкай мовы расцэньваецца, першым чынам, як папулярызацыя ідэй О. М. Бётлінгка - аўтара першай навуковай граматыкі якуцкай мовы (СПб., 1851), якая была напісаная на нямецкай мове. Дадаткі і выпраўленьні, зьдзейсьненыя С. В. Ястрэмским , ідуць у тым жа пляне, які вызначаў яшчэ сам Бётлінгк, і ніколькі не кранаюць асноў ягоных мэтадалягічных пабудоў. У працы Ястрэмскага шмат новага, запазычанага як з гутарковай гаворкі, так і з аналізу мовы твораў вуснай творчасьці якутаў, зьбіраньню якіх ён надаваў вялікую ўвагу. Вялікую навуковую цікавасьць уяўляе дасьледаваньне, праведзенае ім, па склонавых суфіксах, у якім ён даказваў наяўнасьць сьлядоў старажытнага роднага і мясцовага склонаў у сучаснай якуцкай мове.
    Ястрэмскім сабраны тры аланхо, адна формула клятвы, 426 загадак, 223 прымаўкі. Пераклады фальклёрных тэкстаў С. В. Ястрэмскага расцэньваюцца як дакладныя пераклады арыгінала або блізкія да арыгінала.


    У сувязі з гэтым сумнае уражаньне выклікае тое, што у Доме-Музэі “Якуцкая ссылка” у Якуцку, у экспазыцыі прысьвечанай Э. К Пякарскаму, замест Пякарскага выстаўлена выява мовазнаўцы Сяргея Ястрэмскага... 

    Творы:
    Остатки старинных верований у якутов. Иркутск. 1897. 44 с. /Отд. отт. из журн.: Известия Восточно-Сибирского отдела Императорского Русского географического общества. Т. 28. № 4. 1897./
    Падежные суффиксы в якутском языке. Этюд. Иркутск. 1898. 51 с. /Вост.-Сиб. отд. Имп. Рус геогр. об-ва. Труды якут. экспедиции, снаряженной на средства И. М. Сибирякова. Отд. 2. Т. 3, ч. 2, вып. 1./
    Грамматика якутского языка. Иркутск. 1900. 325 с. /Вост.-Сиб. отд. Имп. Рус геогр. об-ва. Труды якут. экспедиции, снаряженной на средства И. М. Сибирякова. Отд. 2. Т. 3, ч. 2, вып. 2./
    Образцы народной литературы якутов. Ленинград. 1929. 239 с. /Акад. наук СССР. Труды Комиссии по изуч. Якут. АССР. Т. VII./
    Грамматика якутского языка. Пособие для педагогов. Под ред. проф. Б. М. Гранде. Москва. 17-я ф-ка нац. книги. 1938. 228 с. /Центр науч.-иссл. ин-т языка и письменности народов СССР. Акад. наук СССР./
    Літаратура:
    Стеклов Ю.  Воспоминания о якутской ссылке. // Каторга и ссылка. № 2. 1923 . С. 76, 88-89.
    Кантор Б.  Именной и систематический указатель за 1921-1925 гг. // Каторга и ссылка. Москва. 1928. С. 202.
    Ястремский Сергей Васильевич. // Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Т. ІI. Семидесятые годы. Вып. ІV. Москва. 1932. Ст. 2148-2151.
    Пекарский Э. К., Попов Н. П.  Работы политссыльных по изучению якутского языка во второй половине XIX в. // 100 лет якутской ссылки. Сборник якутского землячества. Москва. 1934. С. 348.
    Убрятова Е. И.  Очерк истории изучения якутского языка. Якутск. 1945. С. 20-21.
    Токарев С. А.  Вклад русских ученых в мировую этнографическую науку. // Советская этнография. № 2. Москва. 1948. С. 191.
    Armon W.  Polscy badacze kultury Jakutów. // Monografie z Dziejów Nauki i Techniki. T. CXII. Wrocław-Warszawa-Kraków-Gdańsk. 1977. S. 8, 10, 16, 56, 59, 61, 96, 106, 118, 130-141, 161, 155, 161, 165, 172,177.
    Ястремский Сергей Васильевич. // Деятели СССР и революционного движения в России. Энциклопедический словарь Гранат. Москва. 1989.
    Ястремський Сергій. // Енциклопедія українознавства. У 10-х томах. Т. 10. Париж - Нью-Йорк. 1989.
    Гуляева Е. П.  Якутская книга до 1917 года (краткий обзор). // Илин. Якутск. 1992. С. 44.
    Гусак А. А.  Практычная механіка і “Мертвыя душы”: Мікалай Ястрэбскі. Мінск. 1992.
    Чорны леў у цёмным полі. Нашы землякі Ястржэмбскія-Ястрэбскія. // Кісялёў Г.  Радаводнае дрэва. Каліноўскі – Эпоха – Наступнікі. Мінск. 1994. С. 162-180, 302.
    Ястремский Сергей Васильевич. // Патронова А. Г.  Государственные преступники на Нерчинской каторге (1861—1895 гг.): Материалы к «Энциклопедии Забайкалья». Вып. 3. Чита, 1998.
    Слепцов П. А.  О вкладе польских исследователей в якутскую филологию (к аспектам изучения традиционного наследия). // Ссыльные поляки в Якутии. Якутск. 1999. С. 103-109.
    Юрганова И. И.  Документы национального архива РС(Я) о С. В. Ястремском – собирателе и переводчике народного творчества якутов. // Россия и Польша. Историко-культурные контакты (Сибирский феномен). Якутск. 1999. С. 125-127.
    Jastrzębski Sergiusz. // Kijas A.  Polacy w Rosji od XVII wieku do 1917. Słownik biograficzny. Warszawa. 2000. S. 381-382.
    Ястремский Сергей Васильевич. // Энциклопедия Якутии. Т. 1. Москва. 2000. С. 502.
    Сергей (Сергиуш) Ястремский (1857-1931/1934/). // Армон. В.  Польские исследователи культуры якутов. [пер. с польск. яз. К. С. Ефремова]. Москва. 2001. С. 128-138.
    Джулія Ястраб-Жэксагон,
    Койданава.

                                                                       ДАДАТАК
                                                    Ястремский Сергей Васильевич*
                                   [* Автобиография написана в декабре 1925 года в Одессе.]
     Я родился в 1857 г. в бедной семье в Харькове. Мой отец был мелким чиновником, он служил в государственном банке. Семья была довольно большая: у меня было два брата и три сестры. Крепостного права я не помню. Как всякий устаревший институт, крепостное право, раз уничтоженное, уже сейчас же детям казалось чем-то далеким, отошедшим в глубь истории. Мне, мальчику, было странно читать Гоголя и Тургенева, где изображался крепостной быт: мне казалось все это дикой и далекой стариной. У Гоголя и Тургенева все скрашивалось необыкновенной художественностью, а Писемского, которого так превозносил Д. И. Писарев, я уже вовсе не мог читать. Научился я читать и писать самоучкой лет пяти. Десяти лет я определен был в классическую гимназию. До реформы Д. Толстого у нас в Харькове была одна классическая гимназия, где преподавались оба древних языка, а в двух остальных только латинский. В 1870 г. все эти три гимназии были сделаны одинаково классическими, с обоими древними языками. На моей гимназии реформа Д. Толстого отразилась только тем, что число уроков по древним языкам увеличилось до восьми часов в неделю на каждый. Идейного брожения среди гимназистов еще заметно не было. Я первую свободную книгу прочитал только в 1873 г. Это было «Былое и Думы» Герцена. Книгу привезла из-за границы моя знакомая, ездившая на всемирную выставку в Вене. Я целиком присоединялся к проклятиям Герцена царствованию Николая I.
    Я учился в гимназии очень хорошо и жадно и много читал. Сначала это были Добролюбов, Чернышевский и Писарев, книги по классической политической экономии (Адам Смит, Рикардо, Милль), потом Спенсер («Социальная статика»), речи и соч. Лассаля (1-й и 2-й т.) и «Капитал» К. Маркса. Радикальные идеи проводились тогда и в легальной литературе. Страстным призывом к борьбе звучали популярные среди молодежи «Исторические письма» Миртова (П. Л. Лаврова). Всю горькую долю рабочего ярко изображала книга Флеровского (Берви) «Положение рабочего класса в России». Любимыми поэтами были Некрасов и Шевченко. Россия просыпалась. Шли процессы Долгушина, Дьякова, и отчеты о них зарождали стремление идти к обездоленным, нести туда лозунги социальной резолюции. Ходила по рукам записка Палена о пропаганде в 37-ми губ. Харьков не так сильно был захвачен движением. Но все же были небольшие кружки радикалов (так звали тогда революционеров); пополнялись они молодежью, бросавшей учебные заведения, чтобы идти в народ. Была в Харькове и большая тайная библиотека хороших идейных книг, состоявшая в распоряжении студентов-медиков старших курсов, откуда выдавались надежным лицам из молодежи книги для чтения. Там были и первые появившиеся книги журнала «Вперед». Радикалы того времени делились, как известно, на кружки «лавристов» и «бунтарей», тяготевших больше к Бакунину. Идеи якобинства, представителем которых был орган П. Н. Ткачева «Набат», увлекали немногих.
    Хотелось полной воли, и казалось, — открыть только глаза народу, и буржуазный мир рухнет. А потребовалась долгая, долгая борьба, много жертв, и народу надо было, в конце концов, пережить японское поражение и неслыханную мировую войну, чтобы наконец осуществилось предсказание Петра Алексеева, чтобы поднялась мускулистая рука рабочего, и разлетелось в прах ярмо деспотизма, огражденного царскими штыками.
    По окончании гимназии я поступил на медицинский факультет и примкнул к небольшому кружку товарищей по университету. К нам примыкали и гимназисты старших классов, и бросившие учебные заведения молодые люди. К числу последних принадлежал казненный в 1879 г. в Киеве Людвиг Бранднер. Предприняв зимой 1875-76 гг. поездку в Киев и Одессу за революционными заграничными изданиями, я в Киеве познакомился с кружком В. Дебогория-Мокриевича, так называемыми «бунтарями», где были Я. Стефанович, Л. Дейч, В. Засулич, М. Коленкина, Чубаров и др. На меня сильное впечатление произвел Владимир Мокриевич. В Одессе чаще других я видел Волошенко (он мне несколько сродни). Видел и А. Желябова. Последний-то и снабдил меня революционными изданиями.
    Тем временем приехал в Харьков Иван Осипович Союзов, столяр, рабочий петербургских железнодорожных мастерских. Он познакомил меня со столяром, рабочим харьковских железнодорожных мастерских, Куплевасским. И так у нас возникают связи с рабочими, и мы завели даже столярную мастерскую, где главными работниками были «Ионыч» Глушков и Людвиг Бранднер. Не успели хорошо завязаться связи с рабочими, как провокатор Прозоров все выдал, и все начинания наши были разгромлены. Мы были, впрочем, скоро освобождены из-под ареста, но мне и Архангельскому пришлось уехать за границу, где я пробыл года полтора.
    Больше я жил в Женеве. Лишь недолго пробыл в Львове, но здесь скоро был арестован и предан суду в 1877 году вместе с известным галицийским деятелем, тогда студентом Львовского университета, Павликом, с Ляхоцким (осужденным под фамилией явленного им паспорта Куртеева) и Черепахиным (украинофилом). Павлик и Куртеев отделались пустяками, меня же и Черепахина присудили на один месяц тюремного заключения и к вечному изгнанию из Австрии (как, впрочем, и Куртеева).
    Будучи за границей, я поместил в лондонской газете «Вперед» статью о невыносимо тяжелом содержании политических каторжников в харьковских центральных тюрьмах. Мою подпись, равно как и тогдашнего доброго моего приятеля В. П. Обнорского, наряду с другими можно найти в прокламациях к обществу учрежденного тогда в Женеве Общества помощи политическим эмигрантам из России. В Женеве, в том кружке, где я был, господствовали идеи анархизма, идеи федералистической ветви расколовшегося Интернационала. Эти же взгляды разделялись и примыкавшими к нам французскими рабочими, изгнанниками по делам Коммуны, и местными женевскими рабочими. В Женеве жил М. П. Драгоманов, представитель украинофильского течения тогдашней революционной мысли, издававший журнал «Громаду». Его правой рукой в этом деле был Ф. К. Волнов, очень образованный и начитанный. С ними обоими я проводил много времени в беседах. Были и старые эмигранты 60-х годов: Элпидин, Жуковский, Жеманов, полковник Соколов. Из нечаевцев были там Ралли и Эльсниц (последний, впрочем, вблизи Женевы). Из каракозовцев был приехавший из Лондона В. Черкезов. Мы — та группа, в которую я входил — жили «коммуной». Так эта квартира и называлась как русскими, так и французами. Жил здесь и Стенюшкин, известный под вымышленной фамилией Михаленко или просто, благодаря французам, как Мишель. Тут был и бежавший со мною из России Архангельский, и судившийся со мною во Львове, под фамилией Куртеева, бежавший из киевского полицейского участка Ляхоцкий, известный под кличкой «Кузьма» или «Кузьмич». Он был наборщиком в «Громаде». Живший с семьей в окрестностях Женевы, Ралли проводил у нас целые дни. Тут же была наборная, и он вместе с другими набирал газету «Работник». На якобинцев Ралли поглядывал косо, и один раз он выговаривал мне, что я привел в «коммуну» якобинку Лизу Южакову. Она помогала нам брошюровать роман Флеровского «Идеалисты». Нас посещал часто Д. А. Клеменц, потом один из редакторов открывшегося было в Женеве журнала «Община». Бывал часто, и видел я его не раз, и С. М. Кравчинский, участник Беневентского восстания, амнистированный вместе с другими после смерти Виктора-Эммануила. Это движение шло под лозунгом «пропаганды фактами». В защиту такой пропаганды фактами горячие речи говорил талантливый оратор Коста, тоже посетивший тогда Женеву. Были и французские коммунары. В числе их был старик, еще участник июньских боев 1848 г. — pere Saigne (дядя Сень). Кажется, Lefrancais издавал журнал «Le travailleur», проводивший взгляды федералистической ветви Интернационала* [Lefrancais был сотрудником, а основателем журнала были Элизе Реклю и Жуковский. — В. Фигнер.]. В этом органе появлялись и статьи Драгоманова об украинском движении.
                                                     ---
    По возвращении в Россию я попадаю в тюрьму, и больше двадцати двух лет жизни пропадает в тюрьмах, каторге и ссылке.
    Уже в тюрьме, в Харькове, узнаю я об оправдании Веры Засулич и взрыве энтузиазма во всей России, вызванном оправдательным вердиктом.
    Как известно, мягкий сравнительно приговор по «большому процессу» (193-х) не был царем конфирмирован в части, где суд ходатайствовал о смягчении кары ряду осужденных. Вслед за казнью Ковальского гибнет от удара кинжалом шеф жандармов Мезенцев. Выстрел Веры Засулич находит отголосок не только в России, но и за границей. Там происходит ряд покушений на коронованных лиц — в Германии, Италии, Испании.
    Под Харьковом (1 июля 1878 г.) была сделана попытка освободить П. И. Войнаральского на пути в центральную тюрьму. Она была неудачна, и попадает в тюрьму один из участников этой попытки "Фомин" (истинная его фамилия Медведев). Я с ним очень сближаюсь. Он убегает с помощью уголовных из тюрьмы, но вскоре его арестовывают близ Харькова. Делается попытка освободить его. Приходят два человека, переодетых жандармами, за Фоминым, но их сейчас же арестовывают в тюремной конторе благодаря предательству письмоводителя тюремной конторы. Один из этих переодетых жандармами был Иван Иванович Тищенко, более известный всем под вымышленным именем Гаврилы Березнюка, бывший матрос Черноморского флота, человек очень хороший и убежденный. Он много мне рассказывал и о матросе Логовенко, и о Виттенберге. Вскоре в связи с этой попыткой освободить Фомина попадают в тюрьму Яцевич и Ефремов. В это время начинаются наши протесты в тюрьме, вызываемые грубостью и бестактностью смотрителя. Мы ломаем рамы, бьем стекла. Кончается это карцером. Потом нас развозят по разным тюрьмам. Я попадаю сначала в камеру при караульном доме харьковских арестантских рот, потом меня увозят в Вышневолоцкую тюрьму. Эта тюрьма была полна тайн. В ней я застал только одного заключенного — Кларка. Мы сидим в одиночных камерах. Ни он, ни я не знаем, что это за тюрьма. Потом оказалось, что это пересыльная тюрьма для политич. заключенных, отправляемых в Вост. Сибирь. Вскоре тюрьма стала населяться: пришли М. Натансон, П. Чехов, Хазов, Н. Тепляков, Н. Обручников, Н. Кузнецов, Альторф, Л. Зак и Лисин. Всех их ссылали административным порядком в Сибирь. Пришли еще Марголин, Чачковский, Мачтет, Зеников, Молчановы (дядя и племянник) и киевский студент Назаров. Порядки в тюрьме были очень вольные, мы проводили все время вместе, только на ночь меня, Чехова и Кларка запирали в одиночки. Но мы не знали ничего о происходящем за стенами тюрьмы. Нам только сообщили по секрету — кажется, временный смотритель тюрьмы или, может быть, врач, — что Россия разбита на генерал-губернаторства (6 апреля 79 г.). В очень ярких красках описывал нам М. Натансон, как разлилось широко по России движение, и можно было, по его словам, думать, что мера эта вызвана взрывом революции, но он легко допускал и покушение на царя, как в действительности и было, о чем мы узнали уже потом. Когда привезли нового заключенного — Сабсовича, он уже, помню, как об известном нам факте говорил, между прочим, и о выстреле Соловьева (2 апреля 79 г.). Узнали мы также и о покушении на шефа жандармов Дрентельна и о казни офицера Дубровина.
    Все мои товарищи по заключению, кроме Зеникова, преданного суду за оскорбление караульного офицера, и Лисина, умершего в стенах тюрьмы от чахотки, ушли, закованные в ручные кандалы, в Сибирь. Я остался один. Вскоре прибыла в Волочок моя жена и стала меня посещать. Пришло много административных ссыльных из Одессы, высланных правой рукой Тотлебена — Панютиным. Пришли также из Варшавы молодые симпатичные Серошевский и Лянды. Мне помнится, они были закованы в ножные кандалы. Мне в особенности понравился Серошевский своей экзальтированностью, своим энтузиазмом. И Серошевский, и Лянды, и все административные из Одессы — в общем весьма веселая компания — ушли в Сибирь.
    Но вот приехали за мною жандармы и препроводили меня на военный суд в Харьков. В Харькове было много политических заключенных. Для них был устроен ряд одиночных камер с заделанными до самого верха окнами, оставлявшими лишь не больше полуаршина просвета. Сделано было так, чтоб взбираться на окна было невозможно. Табурет, кровать, стол — все было привинчено, приколочено накрепко. Перестукиваться нельзя было, но можно было переписываться. Мы обменивались книгами и в книгах переписывались. Свидания с женой обставлены были тяжелыми условиями надзора. О крушении царского поезда на московской дороге я узнал от одного из привилегированных уголовных арестантов, написавшего мне об этом в книге по-французски. О процессе и пребывании в Сибири я писал уже в другом месте («Кандальный Звон», Одесса, 1925, № 1) и поэтому здесь ограничусь немногими фактами.
    Харьковский генерал-губернатор Лорис-Меликов после взрыва в Зимнем дворце был назначен главой Верховной распорядительной комиссии в Петербурге, а на его место в Харьков был назначен Дондуков-Корсаков. Наступила «диктатура сердца».
    На суде (24 марта 80 г.) уже чувствовались какие-то веяния, но прокурор все грозил виселицей.
    О смерти напоминали не только пресловутая статья в обвинительном акте, рекомендуемая к применению прокурором, но и упоминания о Бранднере [Привлекался по моему делу и казнен 14 мая 1879 г. в Киеве, за вооруженное сопротивление, вместе с В. Осинским и Свириденко.], «ныне повешенном», о губернаторе Крапоткине, «ныне убитом», как скороговоркой прибавлял прокурор. И над публикой, которой набралось человек до 200, и над скамьей подсудимых нависала все же жуть. И вот мне захотелось в своем последнем слове рассеять эту жуть и сказать несколько слов против призыва к виселице.
    Я сказал, что даже в Австрии и Германии за распространение книг или не судят, или кары ничтожны. Что же касается слов прокурора, что в книгах, которые я распространял, призывается к резне, что задались целью вырезать треть населения России, то я не знаю, чем вызвано такое утверждение. Движение охватило все классы общества, начиная с высших, кончая низшими. Что же это значит? Значит ли это, что мы, русские, такой кровожадный народ. Нет, не то! Это смутил прокурора призыв к революции. В книгах не о резне говорится, а о революции. Революция же — закончил я при проникавшем меня сочувственном внимании притихшей публики — это не резня, а проведение в жизнь начал свободы, равенства и братства, а это было и остается моим идеалом и до сих пор.
    Я был присужден к 15-ти годам каторжных работ в рудниках, но, за несовершеннолетием во время совершения «преступления», приговор тут же был смягчен на 10 лет в крепости. А. М. Калюжный, страдавший тогда душевной болезнью [Потом он оправился. В свое пребывание на Кавказе он своими беседами много помог Максиму Горькому в духовном его развитии] и все же посаженный на скамью подсудимых, приговорен был к 6 годам каторги, столяр Куплевасский — к ссылке в не столь отдаленные места Сибири. Студенты Чугуевец, Ванчаков и Судейкин приговорены были к пустому наказанию (месяцы тюрьмы), но и то потом было снято. После суда я, А. М. Калюжный и Куплевасский уже были посажены вместе в одну камеру. Сначала меня заковали в ножные кандалы и обрили мне половину головы, потом сделали то же с Калюжным, а через несколько дней заковали и Куплевасского.
    Вскоре нас повезли в Мценскую тюрьму, где сейчас же расковали. Потом началось длинное путешествие, закончившееся уже поздней осенью. Ушло с нами все население Мценской тюрьмы. Дорогой присоединились к нам Андрусский, Белоцветов и Козырев [Андрусский из гусаров. Белоцветов и Козырев студенты Ярославского лицея. Козырев до поступления в лицей был дьяконом.], шедшие на каторгу. Кроме того, присоединились к нам два общественных деятеля, отправляемые в административную ссылку, — Н. Ф. Анненский и Павленков.
    Мы шли отдельной политической партией без примеси уголовных. Между Красноярском и Иркутском на одном из этапов сложились благоприятные условия для побега, и бежали Минаков, Властопуло, Крыжановский и Козырев. Но тайга казалась только безбрежной, а ее знали вдоль и поперек местные жители, и беглецы были скоро арестованы.
    В Иркутске присоединились к нам заключенные, бежавшие было из тюрьмы, но неудачно, Волошенко, Попко, А. А. Калюжный (мичман), Н. Позен, Яцевич, Березнюк, Фомичев и «неизвестный, раненный в голову» (один из участников вооруженного сопротивления в Киеве) и помогавший им с воли ссыльный по процессу 50-ти А. О. Лукашевич. Из них я хорошо знал еще на воле Волошенко и Попко, а Яцевич и Березнюк были моими товарищами по тюрьме в Харькове. Их всех терзала мысль, что будет за побег. Но плетей не было, а только надбавка сроков каторги, а Фомичева, Березнюка и Попко приковали к тачке на три года, так как они были бессрочными. В Иркутске к нам присоединили еще и Е. И. Россикову [Ее подруга Анна Алексеевна Алексеева отделалась дешевле — была присуждена на поселение. Теперь она живет близ Одессы, на Большом Фонтане.]. Шли уже громадные льдины по реке («шуга» по-сибирски), когда мы в лодках прибыли в Усть-Кару. Нас встретил комендант Кары, полковник Кононович.
    Тюрьма наша была на Средней Каре. На Нижней Каре Виктор Костюрин бросился в объятья к вышедшему навстречу Синегубу, поразившему меня своим изможденным видом. Синегуб, как и Чарушин, Шишко, Семяновский, Богданов Степан (очень любимый всеми), Терентьев, Квятковский (брат казненного) и Успенский (нечаевец) жили на воле. На волю же выпустили мою жену и жену Гелиса, как добровольно последовавших за нами. Женская тюрьма находилась на Нижней Каре, и туда была заточена Е. И. Россикова.
    На Средней Каре в тюрьме мы застали осужденных в Одессе и Киеве. Были там еще Ефремов и Родин, осужденные в Харькове, и Мозговой, Зубрилов и А. И. Дубровин [Е. И. Дубровин, медик, пришел куда позднее.] (все трое — донские казаки из интеллигентных) и мятежный ахалтекинец, Абдурахман-хан [Как Абдурахман-хан, так и Опришко, упоминаемый ниже, оба скончались в тюремных карийских лазаретах в 1881 году. Опришко был очень симпатичный человек; когда он сидел в тюрьме в Николаеве, его хотел освободить Мих. Абр. Морейнис. Не помню, почему это не было приведено в исполнение.], необыкновенно представительный, стройный мужчина лет сорока, с красивой длинной бородой. Здесь мы застали и Бобохова [Он стрелял только демонстративно: он добивался гласного суда, чтобы открыть глаза обществу на эти бессудные ссылки. Так сгинула эта прекрасная жизнь. Осужденный на беспросветную 15-летнюю каторгу, он умер на заре жизни, отравившись в 1889 году в виде протеста против применения к Н. Сигиде телесного наказания.], осужденного за вооруженное сопротивление при поимке после побега из административной ссылки, и Бибергаля, осужденного по делу Казанской демонстрации. Жена последнего, как и жена Родина, проживали вне стен тюрьмы. Проживала еще на Каре и мать Ростислава Стеблина-Каменского. Из проживавших на воле были женаты, и жены последовали за ними: Квятковский, Чарушин и Синегуб. Особенно сердечно встретил меня всегда так меня любивший, знавший меня еще с воли Ростислав Стеблин-Каменский. Сиял радушием В. X. Кравцов, так популярный под именем «дядьки», украшенный длинной окладистой бородой. Тут же был сопроцессник (вооруженное сопротивление в Киеве) Р. Стеблина-Каменского, С. И. Феохари. В первый раз тут его я увидел. Потом мы жили с ним бок о бок в Мегенском улусе Якутского округа. Сначала были работы: мы равняли плац для казацких экзерсиций. Эти выходы на работы скоро стали походить на прогулку, а с переходом в другую тюрьму, на Нижнюю Кару, работы и вовсе прекращены были. Пришла из Петербурга новая инструкция о содержании нас. Оказалось, что к нам буквально применили инструкцию содержания декабристов. Даже был там и тот пункт, что жены, добровольно последовавшие за государственными преступниками, могут брать с собою в услужение из своих людей только двух человек — одно лицо мужского пола и одно женского. По этой инструкции все должны были быть в тюрьме. Из проживавших на воле был оставлен на воле только Синегуб, как уже отбывший каторгу, все другие должны были быть заключены в тюрьму. Семяновский не вынес этого и застрелился. Прибыли осужденные в Киеве по делу М. Р. Попова — М. Р. Попов, Игн. Иванов, Юрковский, Лозянов, Диковские и другие. Прибыли с ними и бежавшие было Минаков, Властопуло, Крыжановский и Козырев. Пришел с ними и П. А. Орлов, не так удачно воспользовавшийся "сменкой" с уголовным, как Вл. Дебогорий-Мокриевич.
    Мы жили в двух камерах, скорее казармах, окнами на волю, конечно за решетками. Кандалы носили номинально: они свободно снимались и иногда заменялись цепочками, всунутыми в голенище сапогов. Об этом все знали. Когда казака просили выпустить за ворота тюрьмы в пекарню, он прежде всего в окошечко ворот смотрел, есть ли кандалы, и если не было, казак говорил: «Поди-ка, паря, надень оковы!». Прикованные к тачкам обратили на себя внимание Кононовича, и он спросил нашего смотрителя Тараторина: «Как же спят они?» — Тот, нимало не смущаясь, ответил: «Цепь, однако, длинная". Но оба великолепно знали, что это так — для парада. Потом-то, правда, довелось таскать эти тачки. Мы хорошо помнили день, когда пройдут три года, назначенные для прикованных к тачкам. День настал, мы напомнили об этом. Прикованные тут же освобождены были от тачек. Но Попко нажил себе водянку и преждевременно угас именно потому, что никогда не ходил гулять, не желая таскать перед собою тачку. Кончил с собой бессрочный Родин, разбитый параличом.
    Лето мы провели еще на Средней Каре и работали, снимая слои пустых пород, лежащие на золотоносных. На Нижней Каре уже была выстроена строгая тюрьма для нас, обставленная высоким частоколом, и там потекла наша дальнейшая жизнь. Работ уже не было. Население увеличилось прибывшими централистами и новыми осужденными. Выбрасывали за борт цвет технического труда, цвет интеллигенции. Еще счастливцы попадали на Кару, а то ведь была и петля виселицы, и казематы крепостей. При тюрьме, за стенами тюрьмы, устроены были для нас мастерские [Потом, после побега Мышкина, Хрущева и др., упраздненные навсегда], где работали наши столяры и слесаря. Издавались на Каре и рукописный журнал «Кара», и юмористический листок. Из помещенных в журнале «Кара» вещей помню чудное описание сельскохозяйственной артели радикалов на Кавказе — статья Г. А. Попко. Был там и роман В. Костюрина «Гнездо террористов» — первые шаги революционной группы «бунтарей», где помню скромную фигуру В. Засулич под именем Марфуши [В Шлиссельбурге Юрковский давал нам читать отрывки своего романа под тем же названием «Гнездо террористов». Этот отрывок, но под названием «Булгаков», помещен в сборнике «Под сводами», изд. под редакц. Н. А. Морозова в 1909 г. — В. Фигнер]. А какие интеллигентные силы были здесь! Стоит вспомнить доктора Веймара, талантливого математика С. Ф. Ковалика, импровизировавшего нам лекцию по введению в анализ бесконечно малых. А энциклопедически образованный Адриан Михайлов, прозванный «большим энциклопедическим словарем»! Профессор химии Флориан Богданович, когда у нас отняты были книги, читал лекции товарищам по польской литературе, приводя наизусть длиннейшие цитаты из творений польских поэтов. Делились охотно знаниями, помогая в научных занятиях друг другу. Внутреннюю жизнь нашу того времени, когда пришли к нам централисты и вновь осужденные по террористическим процессам и другие, уже описывал С. Ф. Ковалик («Каторга и Ссылка», № 4/11, Москва, 1924). После открытого и неудачного побега товарищей (Мышкина, Хрущова и др.) мы ждали на нас нападения и караулили за движением войск с крыш тюрьмы, не спали по ночам, хотели отразить нападение и сжечь тюрьму и самим погибнуть; но напряженные нервы устали, мы сдались на успокоительные слова коменданта Потулова и заснули, а проснулись уже, когда на рассвете бесшумно вошедшие казаки заполнили всю тюрьму. Все были обысканы, переодеты в арестантское, все книги были отобраны, все вещи. Нас лишили прогулок, чаю, табаку. Свиданья с женами еще раньше были запрещены. А мать Р. Стеблина-Каменского и невеста Петрова (Парабашова) были высланы с Кары. Нас ввели в опустошенные камеры. В ту камеру, где я был, вторгаются казаки и с ними их командир — Руденко. Он кричит на Бобохова: «Встать!» Когда тот не повинуется, Руденко обращается к казакам: «Поднять его за чуб». Казаки бросаются. Товарищи заступаются за Бобохова. Отдается приказ: «Бить прикладами!» Мы сопротивляемся. Завязывается борьба; я принимаю в ней деятельное участие. Избиение прекращает явившийся комендант Потулов. Для меня и Старынкевича, бросавших досками в командира казаков, эта история прошла бесследно, благодаря показаниям Потулова, что, войдя в камеру, он застал дикую картину избиения. От нас отняли кровати, и спали мы на полу. Многие были переведены в тюрьмы других промыслов. Потом каждую камеру разбили на три чулана, и по чуланам разместили нас под замок. Лишили нас свиданий и прогулок, и вдруг еще нависла новая гроза: телесное наказание. Решили протестовать голодовкой. Не вся тюрьма примкнула к этому протесту. Другие стояли за более активный протест. На двенадцатый день подходит ко мне Порфирий Войнаральский и говорит: «Голодовку решили прекратить. Это еще вчера вечером решили, да я жалел тебя, не говорил». Голодовка прекращена была из-за слабых. Их потихоньку стали подкармливать, жалеючи. Не всех — двух-трех. Но это возмутило других, как извращение самого смысла голодного протеста. Нам уступили во всех требованиях и сказали, что телесных наказаний применять к нам не будут. О жизни после голодовки, о научных занятиях на Каре писали уже. Помню увлечение математикой. Помню и великолепную лекцию С. Ф. Ковалика, посвященную началам дифференциального исчисления. Изучением «Капитала» К. Маркса и прениями по толкованию книги преимущественно заняты были кавказцы Цицианов, Зданович, Джабадари. В тюрьме была превосходная библиотека, очень богатая книгами по всем отраслям знаний, с редкими и ценными сочинениями не только на русском, но и на французском, немецком, английском и итальянском языках. В инструкции был пункт, что государственные преступники могут пользоваться всеми книгами, выходящими в России. Получались нами поэтому регулярно толстые ежемесячные журналы и даже ежедневные газеты (конечно, с большим запозданием). Довольно значительную часть заключенных, по неведомым соображениям, по странному, непонятному выбору, признано было необходимым замучить до смерти, и их увезли в казематы крепостей. Летом 1882 г. с Кары были увезены Щедрин, М. Р. Попов, Игн. Иванов, П. Орлов, И. Волошенко, Буцинский, Геллис и Кобылянский, затем в 1883 г. еще шесть человек: Мышкин, Долгушин, Юрковский, Малавский, Минаков и Крыжановский. Все они были посажены в Петропавловскую крепость, в Алексеевский и Трубецкой бастионы, а в августе 1884 г. перевезены в Шлиссельбургскую крепость [Кроме Крыжановского — в Шлиссельбурге он не был. — В. Фигнер]. На Кару в 1884 г. привезли обратно И. Волошенко и П. Орлова. М. Р. Попов был освобожден в 1905 г. Крыжановский отправлен был на Сахалин. Н. Щедрин из Шлиссельбурга в 1896 г. был увезен в казанскую психиатрическую лечебницу, где и умер от тифа зимою 1920 г., просидев в тюрьме и больнице 40 лет. Остальные погибли в Шлиссельбурге. Из них И. Мышкин и Е. Минаков были казнены. Во дворе тюрьмы за особым частоколом был выстроен корпус одиночных камер, в которые попадали, по неведомым соображениям, некоторые из товарищей. Впрочем, эта мера потом не стала применяться, и корпус одиночных камер служил больницей, а дальнейшей его судьбы не помню. В тюрьме перегородки камер были сняты, и чуланы таким образом были уничтожены. Караулили нас теперь уже жандармы. Держали днем довольно льготно, но по ночам запирали в камерах. Мы совершенно отделены стали от уголовного начальства. Для нас назначен был отдельный комендант — жандармский офицер. Вместо казаков караулили тюрьму солдаты, с субалтерн-офицерами и главным начальником.
    В 1883 г., когда был освобожден из Вилюйска Н. Г. Чернышевский, к нам послан был флигель-адъютант Норд, и кое-кому сокращены были сроки каторги. Коменданты жандармские сменялись часто. Один из них, Манаев, присужден был в ссылку за растрату наших денег. Смененного Манаева заменил Бурлей. Этот относился к нам очень хорошо, и порядки стали совсем мягкие. При нем вышло распоряжение выпускать кончавших сроки на волю — жить на промысле близ тюрьмы (в «вольную команду»). Первыми выпустили меня, Веймара, Кашинцева, Бердникова, Ковалева, Новицкого, Зайднера, а из женщин: Р. Л. Прибылеву, Н. А. Армфельд, к которой затем приехала мать, Лисовскую, Коленкину (одновременно или немного позднее Ю. Круковскую). Это было в 1885 г. В январе или феврале 1886 г. посетил нас американский журналист Кеннан. Веймар и Литовская тогда уже скончались от бугорчатки, Кашинцев, Бердников, Ковалев и Зайднер ушли на поселение. На смену им освобождены были из тюрьмы Янковский, Куртеев, Костюрин, Надеев, Трощанский и Матфиевич.
    В марте 1886 г. я с женой и с нами Филиппов (из тюрьмы) отправлены были на поселение в Якутскую область. Немного раньше того ушел туда В. Костюрин. Р. Л. Прибылева уехала ускоренным порядком, на свой счет, тоже в Якутскую область. А из тюрьмы еще осенью 1885 г. туда же отправлен был Р. Стеблин-Каменский.
    Мы добрались до Иркутска лишь летом. Жена уехала в Россию, а я под конвоем двух солдат отправлен был в Якутскую обл. В Якутской области жил я в разных улусах Якутского округа. Занимался я там и сельским хозяйством, в особенности когда жил с Ростиславом Стеблиным-Каменским, и изучением якутского языка. Весть о карийской трагедии дошла до нас очень скоро, скоро пришло и живое, яркое описание ее, сделанное Г. Ф. Осмоловским. И эти картины сменяются картиной другой трагедии — якутского протеста. Заколотая штыком в живот Пик (Софья Гуревич), убитые солдатскими пулями Сергей Пик, Петр Муханов, Яков Ноткин, Паппий Подбельский, Шур, на кровати принесенный к виселице и казненный Коган-Бернштейн, ярый противник протеста Гаусман, так горячо отстаивавший на суде товарищей, защищавший их на суде как юрист и тоже казненный, казненный Зотов [Казни эти произведены были в исполнение резолюции Александра III: «наказать примерно!». А когда умер главный виновник карийской трагедии, так возмутившей весь свет, генерал-губернатор Корф, Александр III заметил: «тяжело терять таких верных слуг!».]. Топор обознавшегося разбойника, принявшего за поджидаемого богача бедняка П. А. Орлова, губит зимой на дороге от Якутска к ближайшему селению этого умного, дорогого товарища. Ножи грабителей разят в глухом лесу обманутого ими Петра Алексеева. Еще раньше погибли в Якутской области Багряновский (застрелился), Л. О. Цукерман (утопился в реке Амге), Доллер (утонул в Лене). Жуткой смертью погибла Е. Южакова. К этому списку надо прибавить и имя Ростислава Стеблина-Каменского, застрелившегося уже по выезде из Якутской области, в Иркутске.
    Приезжает к нам Д. А. Клеменц, тогда правитель дел Восточно-Сибирского отдела Географического Общества, организатор якутской экспедиции имени Сибирякова. Я беру на себя исследование языка и фольклора якутов. Как раз тогда перебираюсь я в Дюпсюнский улус к интеллигентному якуту А. П. Афанасьеву учителем его детей. При его помощи я проникаю в тайны языка и народной словесности якутов. «Манифесты» шли обыкновенно мимо меня, но манифест 1894 г. дает мне право переезда в Иркутск, приписавшись в крестьяне. Это случилось уже в 1896 г. В Иркутске я застал приехавшую ко мне жену. Жить в Иркутске было большой привилегией.
    Мне, Геккеру и Майнову было это генерал-губернатором Горемыкиным разрешено, по хлопотам Географического Общества, как участникам якутской экспедиции, для обработки собранных нами материалов. В Иркутске жили тогда Лянды [Женатый на Левандовской], Любовей, Ковалик, Свитыч, Студзинский, Кленов, Морейнис, Коленкина с мужем (Богородским), Дзбановский, Лури, Джинда и соц.-дем. Красин, служивший техником на железной дороге. Восточно-Сибирский отдел Географического Общества был интеллигентным центром города. Здесь, например, устраивались дебаты о судьбах капитализма в России, где принимал живейшее участие и Красин. Мне удалось поступить в Иркутское отделение Сибирского торгового банка, где уже служили Э. И. Студзинский и Н. Л. Геккер. Управляющим отделения был Болеслав Шостакович из политических ссыльных за восстание 1863 г. В «Восточном Обозрении» я напечатал два беллетристических эскиза, третий же был так искромсан цензурой, что и печатать нельзя было, и моя литературная деятельность на этом поприще оборвалась. Но зато я отпечал в Иркутске мои работы по якутскому языку: «Падежные суффиксы в якутском языке» и «Грамматику якутского языка», удостоившиеся самого лестного отзыва акад. Всеволода Миллера. Еще напечатана была моя работа «Остатки старинных верований у якутов». В 1900 г. я уже имел право выехать в Европейскую Россию и тотчас же им воспользовался.
    С 1902 г. я живу в Одессе, в 1903 г. мне удается поступить в один банк счетоводом. Февральская революция застает меня в Одессе же, на службе в том же банке. В 1920 г. я поступаю на службу в одесское статист. бюро, где работаю и сейчас. Я делаюсь сотрудником Академии Наук СССР по фольклору якутов, и предстоит мне переработка для 2-го издания моей грамматики якутского языка. Подводя итоги долгой эпохе исканий и борьбы, приходишь к выводу, что торжество революции в России показывает, как прав был Оуэн в своем утверждении: «Что могло однажды образоваться и осуществиться в логических построениях мысли человека, то не может уже быть признано невозможным в мире и должно, рано или поздно, непременно найти свое осуществление и в фактах действительной жизни» [Приведено из статьи Добролюбова "Роберт Овэн и его попытки общественных реформ" в собр. его сочин., 2 изд., 1871 г.]. И час мирового торжества революции поэтому неотразимо близится.
    /Автобиографии революционных деятелей русского социалистического движения 70 – 80-х годов с приложением В. Н. Фингер. // Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. 7 изд. Т. 40. Москва. 1923.;  Деятели ССС и революционного движения России. Энциклопедический словарь Гранат. Репринт. Москва. 1989./