вторник, 5 июля 2016 г.

Сяміраміда Шмаравідла. Чарнігаўскі Ромась. Койданава. "Кальвіна". 2016.


    Міхась Антонавіч Ромасеў (Ромась) – нар. каля. 1860 г. /Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Т. 2. Вып. 3. Москва. 1931. Стб. 1352./, 27 кастрычніка 1858 г. /Меламед Е. И.  По следам героев В. Г. Короленко. // Короленківський збірник: Наукові статті та матеріали. Харків. 2006. С. 48./, 2 лістапада 1858 г. /Сивцев-Суорун Омоллон Д. К.  Черкехский мемориальный музей «Якутская политическая ссылка XIX - начало XX вв.». Якутск. 1999. С. 53./, у 1859 г. / Малютина Т.  Из жизни М. А. Ромася в Сибири. // Сибирь. № 3. Иркутск. 1977. С. 117./ у павятовым месьце Казялец Чарнігаўскай губэрні Расійскай імпэрыі, у сям’і мешчаніна, (у сям’і ўнтэр-афіцэра жандарскага палка).
    Калі Антон Ромасеў выйшаў у адстаўку, то ён перавёз сваё сямейства ў с. Парафіеўку Барзьнянскага павету Чарнігаўскай губэрні, дзе пачаў працаваць кавалём. Міхась жа паступіў у павятовую вучэльню ў Барзьне, дзе правучыўся два гады, але пасьля сьмерці бацькі ягоная маці аддала яго ў шавецкую майстэрню, а потым у крамку.
    У канцы 1870-х гг. служыў змазчыкам на Кіева-Брэсцкай чыгунцы ў Кіеве, дзе далучыўся да рэвалюцыйнага руху. У 1879 г. ўдзельнічаў у сходах Кіеўскага рэвалюцыйнага гуртка М. Папова, распаўсюджваў сярод чыгуначных работнікаў нелегальную літаратуру. 23 сьнежня 1879 г. быў затрыманы жандарамі на станцыі Казятын Бярдычаўскага павету Кіеўскай губэрні і пры пяротрусе ў яго выявілі забароненыя кніг,і атрыманыя ім ад М. Падрэўскага.
    З прычыны маладосьці ён не быў аддадзены ваеннаму суду, а па распараджэньні кіеўскага генэрал-губэрнатара ад 3 ліпеня 1880 г. быў прызначаны да высыланьня з Кіева ў Валагодзкую губэрню
    28 жніўня 1880 г. Цьвярское губэрнскае праўленьне завяло справу на “политического Михаила Антоновича Ромасева”, за прыналежнасьць да сыцыяльна-рэвалюцыйнай партыі, які знаходзіўся пад наглядам паліцыі ў Валагодзкай губэрні, адкуль высылаўся ва Ўсходнюю Сыбір. Знаходзячыся перад высылкаю ў Вышневалоцкай перасыльнай турме № 2, куды прыбыў 25 жніўня 1880 г., і ўтрымоўваўся да сакавіка 1881 г., калі адмовіўся (разам з А. Аптэкманам, А. Арловым, А. Паўлавым, П. Бурыётам) ад прыняцьці прысягі на вернасьць новаму імпэратару Аляксандру III, пры чым ўсе яны матывавалі сваю адмову тым, што “пазбаўлены права ў абыход суду адміністратыўным парадкам, а таму не лічаць патрэбным прысягаць”. Гэтая адмова паслужыла повадам, па распараджэньні міністра ўнутраных спраў Лорыс-Мелікава, да высылцы ў Якуцкую вобласьць.
    18 ліпеня 1881 года Міхась прыбыў ў Краснаярск і быў прызначаны пад нагляд паліцыі ў Мінусінск, але у верасьні 1881 г. ён, разам з Абрамам Шыханавым, зьдзейсьніў уцёкі, “з валізаю ды пяцідзесяцьцю рублямі грошаў”. У багатольскім шынку ён набыў у нейкага бадзягі за тры рублі хфальшывае пасьведчаньне на жыхарства на імя старшага ўнтэр-афіцэра Аляксандра Сяргеева, звольненага ў запас, аднак у кастрычніку 1881 г. быў затрыманы ў акруговым месьце Цюкалінск Табольскай губэрні.
     3 сьнежня 1881 г. Міхась быў дастаўлены ў Краснаярск, а 16 сьнежня 1881 г. адпраўлены ў Іркуцк, дзеля далейшай адпраўкі ў Якуцкую вобласьць
    Міхась Ромасеў быў уселены ў 3-ці Балагурскі насьлег Батурускага ўлусу Якуцкай акругі Якуцкай вобласьці, у 15 вёрстаў ад Амгі, дзе пасяліўся разам з Аляксандрам Паўлавым. Па пастанове Асобай нарады ад 10 траўня 1882 г. тэрмін ссылкі яму быў акрэсьлены ў 4 гады, пачынаючы ад 9 верасьня  1881 г.

    У ссылцы Міхась пазнаёміўся з Ўладзімерам Караленкам, які быў сасланы на паселішча ў слабаду Амга і часта яго наведваў. У апавяданьні “Марусіна заімка” Караленка вывеў Ромася пад назвай «прыродны ўкраінец», ды таксама зрабіў яго героем апавяданьня «Мастак Алымаў».
    За адлучкі з места прылічэньня Ромасеў адседзеў каля месяца ў Якуцкім астрозе а затым быў пераведзены ў 1-шы Быжыгажынскі насьлег Намскага улусу Якуцкай акругі, адкуль пісаў “што для ежы тут няма анічога, акрамя сьмярдзючай рыбы, так званай “сымы”, а ўсё астатняе прыходзілася пакупаць ў 30-40 вёрстаў ад жытла, кожны раз прыплачваючы і атрымліваючы дапамогі усяго толькі 6 р. у месяц”. /Кротов М. А.  Якутская ссылка 70-80-х годов. Исторический очерк по неизданным архивным материалам. Москва. 1925. С. 213./
    У 1884 г. па заканчэньні тэрміна пакараньня Ромасеў выехаў у Кіеў, пражываў у Арле, ад 1888 г. у Казанскай губэрні, дзе зноў заняўся рэвалюцыйнай прапагандай, дзеля чаго адкрыў крамку ў сяле Краснавідаве Свіяскага павету Казанскай губэрні. Там жа пазнаёміўся з Аляксеем Максімавічам Пешкавым (Горкім), ажаніўся на ягонай каханцы Марыі Сьцяпанаўне Дэрэнковай (1865-1930), якая працавала ў ягонай крамке, але праз кароткі час з ёй расстаўся. Марыя, як і Міхась, зрабілася пэрсанажам аповесьці М. Горкага “Мае ўнівэрсытэты”. 6 сакавіка 1929 г. за самаадданую фэльчарскую працу ёй было нададзенае званьне “Героя Працы” Башкірскай АССР.
     У 1892 г. Ромасеў у Саратаве, разам з аднадумцамі, далучыўся да стварэньня партыі “Народнае права”, ды па справах партыі наведваў Слуцк, Брэст-Літоўскі, Варшаву ды Смаленск. У лютым 1894 г. ён прывёз у Смаленск таемную друкарню, але 21 красавіка 1894 г. пры разгроме партыі быў арыштаваны і прыцягнуты да дазнаньня. Утрымоўваўся ў Доме папярэдняга зьняволеньня ды ў Трубяцкім павільёне Петрапаўлаўскай крэпасьці. Па высачэйшаму загаду 22 лістапада 1895 г. справа яго была вырашаная ў адміністратыўным парадку з высылкаю у найаддаленыя месцы Ўсходняй Сыбіры на пяць гадоў.
    Пад час этапу ажаніўся з фэльчаркай Надзеяй Пятроўна Фаняковай (1869-1961), чальцом партыі “Народнае права”, унучкай дзекабрыста Івана Якушкіна, ад якой у яго было чацьвёра дзяцей.
    Па распараджэньні Іркуцкага губэрнатара, паведамленаму Дэпартамэнту паліцыі 11 сьнежня 1895 г., месцам пасяленьня “мешчаніну Міхаіла Ромасеву і дваранкі Надзеі Фаняковай” было вызначанае акруговае места Вілюйск Якуцкай вобласьці.
    Пражываў у Вілюйскай акрузе Якуцкай вобласьці, загадваў у с. Сунтар мэтэаралягічнай станцыяй.
    У той час у Вілюйскай акрузе Якуцкай вобласьці пражываў Міхась Іванавіч Ромась, які нар. у 1886 г. на хут. Азныця Палтаўскай губэрні Расійскай імпэрыі.


                                             Автобиография Михаила Ивановича Ромась
                                                                          1866-1927 г.
                                    [М. И. Ромась скончался в Москве 31 января 1927 г. — Ред.]
    Родился в 1866 году в Полтавской губ., Миргородского уезда; вырос на хуторе среди крестьян, принимая участие с раннего детства в земледельческом труде. Учился в сельской школе, потом в Лубенской гимназии. С пятого класса участвовал в кружках самообразования и с жадностью читал все, что доходило до Лубен из нелегальной литературы, и процессы по политическим делам. В 1885-1886 годах ходил на каникулах с товарищем «в народ» по селам и хуторам Миргородского и Хорольского уездов. С 1886 г. считал себя принадлежащим к партии «Народная Воля» и усиленно занимался химией.
    В конце 1886 г., будучи гимназистом 8 класса, попал в Екатеринодар и в начале 1887 г. был там арестован за пропаганду и организацию слесарной мастерской. В начале 1888 г. был приговорен к административной высылке на пять лет в Степное ген.-губ. и отправлен в Москву в Бутырки.
    Из Москвы со второй партией отправлен в Сибирь. В Тюмени принимал участие «в сопротивлении властям» при отправке нашей партии пешим порядком на Омск [О «сопротивлении властям» в Тюмени см. в статье А. В. Гедеоновского «Из Петербурга в Сибирь» в № 5 (26) «Каторги и Ссылки» за 1926 г. — Ред.]. Вся наша партия была вынесена силой из тюрьмы на руках и отправлена дальше. В Омске часть нашей партии отправили на Акмолинск, а меня и других на Семипалатинск.. По дороге в Павлодар была объявлена голодовка из-за грубостей и утеснений казаками; продолжалась она три-четыре дня. На третий день по прибытии в Павлодар мы все снова были арестованы по распоряжению Тобольского суда за сопротивление властям в Тюмени.
    По этому делу я в числе других был приговорен на шесть месяцев тюрьмы, не считая предварительного сидения.
    Сидя в тюрьме в Павлодаре, мы получили сведения о Якутской трагедии (расстрел товарищей-якутян в марте 1889 года). Я получил из Балаганска письмо от Грабовского, в котором он сообщал, что они, балаганцы, решили обратиться с воззванием к русскому обществу против столь дикого, безумного поведения правительства и предлагал мне организовать такой же протест среди ссыльных Семипалатинской области.
    На это письмо я ответил, что, зная, чем кончаются наши письменные протесты, думаю, что протестовать против произвола надо в России с динамитом в руках.
    Это мое письмо в Балаганске попало в руки жандармов и послужило поводом к новому аресту меня и привлечению по делу балаганцев. С юридической стороны это дело должно быть очень интересным, как образчик сибирского произвола и неправосудия. Просидел я по этому делу более трех лет в тюрьме, приговорен был Иркутским губернским судом к четырем годам каторжных работ, тогда как никто никакого обвинения мне не предъявлял и допросов не учинял. Балаганцы разослали протест, а я не только не подписывал такового, но и им не советовал подписывать, и тем не менее я был приговорен к одинаковому с ними наказанию. Балаганцы приговор Иркутского суда обжаловали в сенат; я же, считая свой приговор до того нелепым и несогласным хоть с какой-нибудь логикой, от всяких обжалований отказался, дабы не тратить попусту бумаги и слов. Сенат, пересмотрев дело, нашел приговор Иркутского суда правильным (!!), но постановил ходатайствовать о замене нам каторжных работ ссылкою на поселение в отдаленнейшие места Вост. Сибири с лишением всех прав состояния.
    Ходатайство сената было уважено, и в декабре 1892 г. меня из Павлодарской тюрьмы отправили этапом с уголовной партией на Омск, Томск, Иркутск. В конце августа или начале сентября из Иркутска я был отправлен с уголовной же партией на Якутск. После длинной дороги пешком, на паузках и, наконец, на санях я в конце октября или начале ноября 1893 г. прибыл в Якутск.
    До приезда в Якутск я не имел о Вилюйске никакого понятия, кроме того, что туда, как в место наиболее гиблое, откуда возвратиться в Россию невозможно, был сослан Чернышевский.
    В Якутске я прожил недели 2-3, и здесь товарищи уже более подробно меня ознакомили с Вилюйским округом. А. Н. Шехтер (Минор) сама была там в тюрьме, вернулась оттуда не так давно и рассказывала о нем без ужаса.
    От Якутска до Вилюйска 700 верст на северо-запад; летом сообщение только верхом (колесной дороги нет), зимой на санях.
    Дорога зимой занимает 7-8 дней и тянется все время лесом и озерами. Почта туда отправляется 1 раз в месяц. Телеграф в то время доходил только до Витима.
    Абсолютная тишина и пустынность дороги производят на новичка сильное впечатление. В самом Вилюйске я застал в ссылке Гаврилова с женой и теткой, а в округе — моих однопроцессников: Грабовского, Кранихфельда, Улановскую и административно-ссыльного Лонского. Последние жили на Нюрбе в Мархинском улусе, за 300 верст от Вилюйска на запад.
    Чем и как жили эти ссыльные до меня?
    Гавриловы в Вилюйске вели довольно замкнутый образ жизни без особой материальной нужды: он возился с фотографией, она же изредка имела акушерскую практику и тем поддерживала связи с обывателями. Кранихфельд и Улановская выстроили себе избу, получили земельный надел и бились над созданием своего хозяйства, поддерживая связь с соседями-скопцами; Грабовский жил с Кранихфельдами, очень скучал, вел довольно оживленную переписку с Сигидой, Якубовичем и многими другими товарищами, писал много стихотворений на украинском языке, переписывался с И. Франком и Павликом в Галиции и тосковал, тосковал по Украине без конца.
    О Лонском я мало знаю, но он жил тоже на Нюрбе, поселившись там раньше Кранихфельдов, был частым у них гостем и близко, кажется, сошелся со скопцами, как хорошими хозяевами и самым культурным элементом в окружности.
    Узнав о моем приезде, Грабовский, как земляк и приятель с Москвы, поспешил приехать в Вилюйск. Он склонял меня переехать к ним на Нюрбу и вести земледельческое хозяйство (я в ссылке славился как землероб), но я, не имея абсолютно никаких средств, кроме казенного пособия, и ознакомившись из его же слов с условиями ведения хозяйства Кранихфельда, отказался от этого предложения, тем более, что вновь назначенным в Вилюйск исправником Кочаровским мне была обещана работа в Вилюйске. Тогда и Грабовский перебрался в Вилюйск. В конце февраля я, действительно, получил от Кочаровского предложение сделать описание Вилюйского округа по отчетам инородческих управ за 1893 год.
    Я охотно взялся за эту работу, и она у меня поглотила все время до половины июня. Работа была интересная, материал, довольно обширный, давал мне сразу полное представление о положении Вилюйского округа во всех отношениях. Наши беседы приобрели интерес и отвлекали мысли от угнетающих представлений о своей оторванности от жизни.
    Грабовскому они давали материал для корреспонденций в «Тобольский Листок» и «Восточное Обозрение».
    Летом 1894 г. я поехал в Сунтарский улус для личного ознакомления с инородческими управами и инструктирования писарей управ по составлению отчетов. По дороге прожил некоторое время у Кранихфельда, познакомился с Лонским и побывал у скопцов. Якуты везде встречали меня очень радушно, кормили все время дикими утками, тут же при мне застреленными. Надо заметить, что якуты живут не селениями, а, я бы сказал, небольшими хуторами у озер; 2-3, много 5-6 юрт — вот и все поселение. Тут у них покос и рыбная ловля — главные источники жизни. Богатство якута заключается в скоте, а для скота нужно сено. Хлеба якуты почти не сеяли, и, я думаю, больше 50% населения во всю свою жизнь хлеба не пробовало. Мясо, рыбу якуты ели без хлеба, и в моем путешествии я наибольшую нужду испытывал именно в хлебе, хотя и запасся на дорогу сухарями. Обращение денег в мое время было весьма незначительно — в дорогу надо было брать чай кирпичный, купцы брали водку и другую мелочь, но не деньги. У туземцев много серебряных вещей и украшений, отчасти покупные, а частью местного изделия, по виду не особенно высокопробного. Езда только верхом — колесных дорог нет, и колеса якуты не знают. Поездка моя по округу продолжалась больше 2 месяцев. Вернулся в Вилюйск в августе. Во время поездки познакомился с жизнью якутов, обычаями, отношением их к уголовной ссылке и русским вообще.
    В Сунтарском улусе один довольно богатый якут предложил мне взять его внука в ученики. Этот якут не имел определенного задания, к чему нужно готовить своего внука, но склонялся больше к мысли об определении его в фельдшерскую школу.
    Ученик мой уже окончил в своем улусе русскую начальную школу (в каждом улусе при управе имелась школа и интернат). Проучившись в ней 6 лет, он умел кое-как говорить по-русски, писать и читать. Ученики в этих школах вообще за 6-8 лет выучивались механически читать, не понимая совершенно прочитанного; и довольно красиво писать, хотя совершенно безграмотно (надо заметить, что якуты вообще народ очень способный к графическим искусствам).
    В сентябре мы приступили с ним к регулярным занятиям. Осенью 1894 года приехал в Вилюйск Дулемба, в 1895 году — Юделевский с женой, а по зимней дороге: Махайский, Шетлих, Кассиуш и Ананьев, позже Хинчук с женой; в 1896 году шлиссельбуржцы — Мартынов и Шебалин, после них Иванов, Айзенштат с женой, Белецкий, Ромась, Ранякова [Фонякова] и др.
    Словом, колония наша все пополнялась и пополнялась и чуть не целиком оседала в Вилюйске. В округ уехали только Ананьев в Сунтарский улус и Ромась с Раняковой [Фоняковой] в Мархинский на Нюрбу. Состав колонии подобрался на редкость хороший. Имена шлиссельбуржцев, имя Махайского, Юделевского были далеко известны и до революции не только в России, но и за границей. Вся колония без исключения жила на редкость дружно, объединенно.
    Все мы там сидя находили много себе занятий: кто давал уроки, кто работал в архиве, кто брался за всякую работу, но все мы жили дружно и никто особенно материально не бедствовал. Один Махайский, человек великого ума и кристально чистой души, сразу по приезде набросился на книги, отказался от всякой работы и помощи ему; он материально наиболее нуждался. Частенько, особенно зимой, мы сходились в той или другой квартире, и тут затевались споры и бесконечные разговоры. Юделевский и Махайский, изучавшие Маркса, часто не сходились во взглядах на толкование того или другого из его положений. Кассиуш, побывавший в австрийских и германских тюрьмах и лично знакомый с тамошним рабочим движением, часто вносил поправки из практики жизни.
    Мы, народовольцы, в их спорах были слабы, но, конечно, не молчали. Так проходило время, не внося диссонансов в нашу среду. Мои занятия по составлению годовых обзоров округа и участие в составлении разных докладов о нуждах округа часто обсуждались в товарищеских беседах.
     С администрацией (исправником Кочановским) и обывателями у нас были наилучшие отношения. Корреспонденциями в «Восточном Обозрении», личным воздействием на Кочаровского мы. бескорыстно, охотно приходили на помощь туда, где общественная несправедливость грубо нарушалась. Кончилось это тем, что к 1898 году посыпались доносы от уголовной ссылки, а отчасти и якутов губернатору на то, что округом управляют государственные ссыльные, и якутский губ. счел за лучшее перевести исправника Кочаровского в Верхоянск.
    В 1896 г. я приписался в крестьяне в селении Павловском (старообрядческом), Якутского округа и начал хлопотать о разрешении мне, как крестьянину из ссыльных, выехать из Вилюйска. После долгих хлопот и неоднократных отказов, наконец, в 1898 г. мне разрешили выехать на прииски Ленского золотопромышленного т-ва (в это время у меня была уже приемная двухлетняя дочь). При выезде на прииски мне выдали не паспорт, а свидетельство от якутского полицеймейстера на годичный срок.
    На приисках я был назначен письмоводителем первой дистанции. В декабре 1898 г. я созвал съезд ссыльных в Бодайбо, на котором решили собирать средства для организации издательства за границей. На съезде были: Стефанович, Надеев, Молдавский, Харитонов, Щепанский и я. В 1899 г. я, как письмоводитель, затребовал себе паспорт из Павловской волости и получил таковой совершенно чистым, даже без отметки, что я крестьянин из ссыльных. Я немедленно подал заявление о расчете и в январе 1900 г. был уже в Питере. К сожалению, в Питер я приехал не совсем здоровым, и мне прежде всего пришлось заняться лечением, а тем временем на четвертый или на пятый день меня уже пригласили в охранное отделение и через две недели выслали в Енисейскую губ.
    В конце 1900 г. мне разрешили перебраться на ст. Обь Томской жел. дороги; там я поступил в депо слесарем второй руки и вел пропаганду среда рабочих. Нелегальную литературу я получал изредка через поездных фелдшериц переселенческого пункта. В 1901 г. в Томске на переселенческом пункте был арестован доктор Павлов, а вскоре и одна из фельдшериц на ст. Обь. Я поехал в Томск и просил разрешить переехать мне в г. Бийск, куда и попал в 1902 г. В 1903 г. Павловское волостное правление Якутской области выслало мне по моему требованию паспорт, в котором было сказано: «крестьянин из ссыльных такой-то, разрешается жительство по всей России, кроме столиц и столичных губ.». С этим паспортом я снова немедленно уехал в Россию, но на этот раз решил побывать на родине — хотелось повидать своих родителей и, может быть, у них устроить свою дочь. Жил я на хуторе у родителей спокойно, но однажды является становой пристав и просит меня явиться немедленно в Миргород. В Миргороде меня арестовали и посадили в каталажку. Для меня это было, конечно, не новостью, но что было возмутительно, так это то, что вместе со мной посадили и мою 5-летнюю дочь, хотя я просил разрешения передать ее моей сестре, провожавшей меня в Миргород.
    Продержав с неделю в каталажке, меня выслали в Томск в распоряжение губернатора, а последний назначил мне местом жительства заштатный глухой городишко Колывань. В Колывани мне делать было нечего, жить нечем, а в Бийском уезде я служил бухгалтером на стеклоделательном заводе, и место мне там было обеспечено. Я начал хлопотать, чтобы мне разрешили снова перебраться в Бийск, и месяца через три я снова очутился на стекольном заводе.
    Рабочих разных классификаций на заводе было больше 100 душ; большинство местные кр-не, а часть — приезжие из России. Отношения у меня установились наилучшие; в заводской школе, хорошо содержимой, устраивались чтения; купили граммофон на собранные по подписке деньги; надзор полиции надо мной был благодушный, и я там прожил спокойно до 1905 г.
    В 1905 г. мне было разрешено выехать в Евр. Россию, кроме столиц, столичных губ. и университетских городов, под гласный надзор полиции. Я поехал на родину в Полтавскую губ., Миргор. уезд, рассчитывая там заняться ведением сельского хозяйства; отец умер в 1904 г., и матери-старухе трудно было справляться с хозяйством. Мечтам моим и тут не суждено было исполниться. Становой пристав учинил надо мной такой надзор, что ни отлучиться из хутора, ни общаться с местными жителями я не мог; в хуторе из 10 дворов посадили 2 надзирателей; обывателям говорили, что за общение со мной их самих могут выслать в Сибирь и пр. Жить было нельзя, и я снова поднял хлопоты о разрешении выехать из хутора в город. После нескольких отказов мне, наконец, разрешили выехать в Полтаву. Там я застал старых своих товарищей по Якутке — Сосновского, Левенталя, Виташевского и др. и устроился на службу в контору газеты «Полтавщина». «Полтавщина» была куплена В. Г. Короленко и К°, и вокруг нее сгруппировались все лучшие общественные силы. В материальном отношении она, однако, несла убытки. /Автобиография Михаила Ивановича Ромась. // Каторга и ссылка. Кн. 33. № 4. Москва. 1927. С. 162-167./
    Вярнуўся Міхась Антонавіч Ромасеў у Эўрапейскую Расію ў 1902 г., жыў у Варонежы, у 1904 году ў Седлеце, дзе атрымаў месца кладаўшчыка на будаўніцтве чыгункі, затым у Лідзе Віленскай губэрні, дзе працуючы ў багністай мясцовасьці захварэў цяжкай хвормай сустаўнага раматусу. У 1906 г. служыў у Севастопалі загадчыкам гаспадарчай часткі гарадзкой лякарні. Падчас Першай усясьветнай вайны працаваў ва Ўсерасійскім земскім зьвязе. У 1916 г. пераехаў у Адэсу, дзе і сканаў 17 чэрвеня 1920 году.

    Літаратура:

    Кротов М. А.  Якутская ссылка 70-80-х годов. Исторический очерк по неизданным архивным материалам. Москва. 1925. С. 213.

    Пиксанов Н.  Владимир Галактионович Короленко и якутская ссылка 1881-1884 гг. // В Якутской неволе. Из истории политической ссылки в Якутской области. Сборник материалов и воспоминаний. Москва. 1927. С. 72, 80, 84-85.

    Ромась (Ромасев) Михаил Антонович. // Деятели революционного движения в России. От предшественников декабристов до падения царизма. Био-библиографический словарь. Т. 2. Семидесятые годы. Вып. 3. Москва. 1931. Стб. 1352-1354.
    Бик В. И.  В. Г. Короленко в Амгинской ссылке. // В. Г. Короленко в Амгинской ссылке. Материалы для биографии. Якутск. 1947. С. 45.
    Малютина Т.  Из жизни М. А. Ромася в Сибири. // Сибирь. № 3. Иркутск. 1977. С. 117-119.
    Фонякова Н.  Друг Горького і Короленка. // Вітчизна. № 8. Київ 1983. с. 171-178
    Фетисенко О. Л.  О прототипе главного героя рассказа В. Г. Короленко «Художник Алымов». // Судьбы отечественной словесности ХI-ХХ веков. Тезисы докладов научной конференции молодых ученых и специалистов. 20-21 апреля 1994 года. СПб. 1994. С. 33-34.
    Фетисенко О. Л.  К творческой истории «Художника Алымова» В. Г. Короленко («Мещанин Романыч») // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2. В. 2. СПб. 1997. С. 69-76.
     Сивцев-Суорун Омоллон Д. К.  Черкехский мемориальный музей «Якутская политическая ссылка XIX - начало XX вв.» (историко-этнографический комплекс). Путеводитель. Якутск. 1999. С. 53.
    Ромасев М. А. // Архивы России о Якутии. Выпуск 1. Фонды Государственного архива Иркутской области о Якутии. Справочник. Отв. ред. проф. П. Л. Казарян. Якутск 2006. С. 192, 460.
    Меламед Е. И.  По следам героев В. Г. Короленко [Из жизни Романыча]. // Короленківський збірник: Наукові статті та матеріали. Харків: 2006. С. 46-55.
    Сяміраміда  Шмаравідла,
    Койданава