воскресенье, 18 декабря 2016 г.

Сергей Ковалик. К биографии П. И. Войноральского. Койданава. "Кальвіна". 2016.



                                        К БИОГРАФИИ  П. И. ВОЙНОРАЛЬСКОГО
    Порфирий Иванович Войнаральский родился в 1844 году. Он был незаконнорожденный сын помещицы княгини Кугушевой. Отец его был помещик Ларионов. Прочтя эту фамилию от конца к началу и прибавив окончание «ский», получается с небольшим исправлением фамилия Порфирия Ивановича.
    Детство Войнаральский провел в помещичьей среде. Веяния шестидесятых годов, которые начали чувствоваться вскоре после окончания Крымской кампании, рано коснулись Войнаральского; будучи студентом Московского университета, он познакомился с Ишутиным, одним из видных членов каракозовского кружка и вступил в сношения с этим кружком. После покушения Каракозова на жизнь Александра II в 1866 г. в числе других был арестован и Войнаральский, но его скоро выпустили и отправили на родину в Пензенскую губернию; там у него было имение, выделенное ему отцом Ларионовым. В то время даже в аристократическом и чисто буржуазном обществе было заметно оппозиционное настроение и некоторое сочувствие к представителям передовой молодежи, особенно к лицам, подвергшимся гонению правительственных властей за свои политические убеждения. Поэтому не удивительно, что Пензенское земство избрало Войнаральского в мировые судьи, но судить ему пришлось недолго; началось стихийное движение среди молодежи, окончившееся хождением в народ. Войнаральский с головой окунулся в это движение. В Пензе около него собрался небольшой кружок, но сам он перебрался в Москву, где довольно скоро получил широкую известность. А Лукашевич [* См. «Былое», июнь, 1907 г.], ходивший в народ в 1874 году и посетивший весной того года Москву, замечает, что одной «из центральных фигур» в Москве был Войнаральский. Он, собственно говоря, не принадлежал всецело ни к какому кружку, но поспевал везде, где мог приносить пользу. Так он являлся хозяином существовавшей в то время в Москве и устроенной частью на его средства сапожной мастерской, в которой обучались сапожному делу стремившиеся в народ интеллигенты. Мастерская имела, кроме того, значение в смысле пропаганды революционно-народнических идей.
    Войнаральский принимал также участие в типографии Мышкина, в которой печатались разные революционные издания, и поддерживал ее своими средствами. И здесь он наравне с Мышкиным играл роль хозяина. Типография была легальная, запрещенные книги печатались по ночам особыми наборщиками и затем большей частью рассыпались в разные места для брошюровки. Для этой цели напечатанные листы пересылались, между прочим, в Саратов в открытую там Войнаральским сапожную мастерскую, служившую в то же время местом приюта для революционеров, отправлявшихся на пропаганду в народ. В Пензе также занимались брошюровкою книг из типографии Мышкина.
    Живя в Москве, Войнаральский время от времени наезжал в Пензу для руководства делами тамошнего кружка, который постепенно разрастался, а в свое отсутствие из Пензенской губернии передавал руководство кружком Дмитрию Михайловичу Рогачеву, бывшему артиллерийскому офицеру, который признан был судом по большому (193-х) процессу одним из четырех зачинщиков.
    Кроме того, Войнаральский посещал Самару, где между прочим устроил на одном постоялом дворе пункт, в котором могли останавливаться, лица, идущие в народ. Здесь также Войнаральский имел сношения с местным революционным кружком. Из Самары он ходил в народ для пропаганды. Войнаральский приезжал также для агитации в Тамбов и другие места. Вообще Войнаральский проявлял необычайную энергию и, куда бы он ни являлся, везде давал толчок местным силам, побуждая их развивать наибольшую активность. Жена его [* Она была временно арестована, родила в тюрьме дочь, но по осуждении Войнаральского не последовала за ним на каторгу и сошлась потом с другим.] не была революционеркой, но по его заданиям нередко исполняла его революционные поручения. Вообще Войнаральский редко выступал в собраниях и кружках с программными речами, но, как талантливый практик, всегда умел находить слабые места в организации и по мере возможности исправлять их. Нужно, заметить, что, в самом начале движения молодежь, готовая отдать все силы и даже жизнь для успеха дела, оставшись без сношения с центром, часто не, умела находить надлежащих путей деятельности на местах и оставалась как бы в бездействии; — вот в этих случаях никто не умел так, как Войнаральский, указать ей практические пути к работе и снова воодушевить ее. Между прочим, Войнаральский задавался целью организовать в разных местах России и преимущественно в Поволжьи ряд пунктов, где могли бы останавливаться пропагандисты и через которые они могли бы сноситься друг с другом. Пункты эти были в свое время очень полезны для лиц, идущих в народ, но впоследствии они оказались полезными и для полиции во время начавшихся арестов революционеров. Молодежь еще не была приучена к должной осторожности в сохранении тайны переписки и нередко имела при себе записки с адресами этих пунктов, записанные или небрежно шифром, или даже без всякого шифра. Эти записки при аресте их владельца давали полиции легкое средство производить дальнейшие облавы.
    Войнаральский не жалел средств, выручаемых из имения, на революционные дела и на помощь пропагандистам в их деятельности. Стоимость его имения была, вероятно, не менее 40 тысяч рублей, которые он и стремился использовать. В конце концов он выдал безденежный вексель на 20 тысяч рублей лицу, которое было прикосновенно к управлению имением. По векселю можно было добиться продажи имения, но этому, кажется, помешали начавшиеся сплошные аресты. На деньги, которые были в руках у Войнаральского, он всегда смотрел как на общественные, и каждый мог черпать из этой своего рода кассы по надобностям. Товарищи его по делу брали нужные им суммы, даже без ведома Войнаральского, но никто ими не злоупотребил.
    В июле 1874 г. Войнаральский был арестован в Самаре; почти четыре года просидел в предварительном заключении и в начале 1878 года был приговорен судом, как зачинщик, к 10 годам каторги; в число этих 10 лет было потом зачтено и предварительное заключение.
    В судебном приговоре сказано, что Войнаральский и другие три лица [* Мышкин, Ковалик, Рогачев.], в том числе и я, в 1872 году составили тайное сообщество, к которому были привлечены все судившиеся по процессу 193-х, между тем, как в означенное время они не были даже знакомы между собой. Я встретился с Войнаральский в конце 1873 или в 1874 году, но близко сойтись с ним не успел. Только потом, во время отбывания каторги, мы подружились и остались верными друзьями до конца. Ссыльная публика почему то, — вероятно потому, что в судебном приговоре наши имена стояли рядом — еще более сближала нас, так что бывали случаи, когда Войнаральского называли по ошибке Коваликом, а меня Войнаральским. Вообще Войнаральский легко сходился с людьми, сразу становился с ними в простые отношения и скоро переходил на ты, при чем все звали его Порфишей.
    Начало каторги, на которую был осужден Войнаральский, он отбыл в Новоборисоглебской центральной каторжной тюрьме, где кроме него было еще 4 политических [* Ковалик, Сажин, Рогачев и Муравский, там же и умерший.], причем все время сидел в одиночке. В 1880 году решено было, под влиянием либеральных веяний в России, всех централистов, как из этой каторжной тюрьмы, так и из другой, Печенежской, в которой было до 20 политических, перевести в Сибирь, в Карийскую каторжную тюрьму, где условия заключения были значительно лучше. Предварительно нас всех сосредоточили в Мценской пересыльной тюрьме, которую один из товарищей, Виташевский, описал в журнале «Былое» под названием «Мценской гостиницы» и действительно она имела, некоторое сходство с гостиницей. Внутри тюрьмы мы имели больше свободы, чем граждане России в русском государстве. Во Мценске отдохнули и отъелись самые захудалые из Печенежской тюрьмы и вышли оттуда более или менее в хорошем виде, а некоторые пополнели и стали краснощекими.
    На Каре мы застали разлад — каторжные разделились на две партии, одна из которых рыла подкопы в двух камерах для того, чтобы убежать скопом [* См. об этом подробнее выше в моей статье «Революционеры-народники на каторге и в ссылке».]. Войнаральский, вместе с некоторыми вновь пришедшими на Кару, принимал деятельное участие в устранении царивших там недоразумений. После побега из Кары Мышкина и Хрущева, он, наряду с другими товарищами, настаивал на отсрочке побегов следующих пар, что отчасти и удалось, но все-таки Мышкин и Хрущев, успевшие добраться до Владивостока,, были там арестованы, когда с поимкой одной из следующих пар бежавших, мы должны были прекратить скрывание недостающих товарищей и разорить чучела в виде спящих людей, которыми успели обмануть даже вечернюю поверку, всего за несколько часов до поимки беглецов.
До побега Карийская тюрьма пользовалась большой свободой внутри ограды, но после побега начались репрессии. Затем начальством была сделана попытка подвергнуть наказанию плетьми двух товарищей, за которыми эти плети, по особому приговору за попытки к побегу, оставались в долгу. Политические каторжане объявили голодовку, которая на 13-й день была прекращена, но начальство все-таки не решилось применить телесное наказание. После этого репрессии продолжались. Прежний староста каторжанин Бердников оставил эту должность, и тюрьма избрала на его место Войнаральского. Таким образом и здесь на Каре он нашел свойственную ему работу. По своей природе он был организатором, а в таких условиях, в которых жили карийцы, приходилось использовать эту способность. Нужно заметить, что староство было чуть ли не постоянным его званием. В Мценске и в пути на Кару он неизменно находился в этой должности, и лучше, чем кто-либо другой, умел найти подходящую линию поведения с начальством. На Каре он сразу завел строгую отчетность по расходам, которые производились из общих средств, и был первым бухгалтером у политических арестантов. Недоразумений с ним; никаких не случалось.
    В 1883 году, по отбытии срока каторги, — он даже несколько пересидел по случаю производившегося следствия о побегах, — он был отправлен на поселение в Верхоянск. Здесь он уже застал меня, тоже недавно прибывшего, и из старых ссыльных Арцыбушева, но начальство назначило ему местом жительства так называвшийся Бустахский [2-й Юсальский] наслег (сельское общество якутов). Он устроил себе с помощью якутов юрту (дом с наклонными стенами), где и завел небольшое хозяйство, состоявшее, кажется, из двух коров (хлебопашества в этих местах нет и следа, по случаю холодов). Якуты живут не семьями, а отдельными домами, разбросанными по всему пространству наслега. Рядом с юртой Вайнаральского была впрочем юрта якута, хозяина той местности. Для ухода за коровами и домашнего хозяйства Войнаральский пригласил молодую якутку [4-го Юсальского наслега Февронию Гуляеву] из бедных слоев населения и скоро с ней сошелся, Когда она забеременела, он вступил с нею в законный брак.
    Войнаральский проявил большой интерес к жизни якутов, очень скоро выучился говорить по-якутски и стал одним из лучших знатоков края. Якуты стали обращаться к нему за советами по разным делам, которые они вели в разных инстанциях местного суда, и Войнаральскому приходилось заниматься своего рода адвокатурой и писать якутам, разные прошения, объяснения и т. п. в судебные учреждения. Якуты относились с большим доверием к его действиям, и богачи, имевшие с ним дело, оплачивали его труд. На этот доход он и жил главным образом в своем наслеге. Полиция не мешала политическим ссыльным заниматься адвокатурой и даже скорее была довольна этим, потому что вновь испеченные адвокаты были гораздо грамотнее местных писак.
    По временам Войнаральский приезжал или скорее приходил в город для свидания с товарищами. Я также ходил к нему пешком, хотя расстояние от города было не меньше 25 верст. В это время Верхоянск стал быстро населяться ссыльными, в большинстве евреями, которых правительство старалось упрятать подальше. Наконец и Войнаральский переехал с семьей в город. Ссыльные в общем жили дружно и были более или менее обеспечены от голода, так как получали пособие по 15 р. в месяц. В Верхоянске, воспользовавшись кредитом, предоставленным ему якутскими купцами, Войнаральский занялся торговлей, которую он начал с целью покрыть долг, сделанный предыдущей партией ссыльных по случаю неудавшейся попытки к побегу. Тут он хотя и не нажил денег, но явился настоящим купцом, успешно конкурировавшим с двумя местными торговцами, Он охотнее других раздавал товары якутам в долг, отчего потом и разорился. Начальство в лице исправника совершенно не вмешивалось в нашу частную жизнь, и мы свободно могли разъезжать по окрестностям. В наслеге Войнаральский, не пользуясь трудом посторонних лиц, устроил было миниатюрный мыловаренный завод, дававший ему небольшой доход, но с переездом в город он оставил это занятие. Здесь ему пришлось иметь дело не только с ссыльными, но и с местными жителями; последние были весьма склонны к выпивке, в которой принимал участие и Войнаральский. Отношения с полицией у него были вообще хорошие, и однажды случилось как то так, что после смерти помощника исправника, его сделали душеприказчиком над имуществом покойного. Исправник в это время куда-то уезжал, и город оставался без начальства. Якуты и казаки, тоже объякутившиеся, узнав, что он состоит душеприказчиком умершего члена полиции, готовы были признать его за начальство, но разумеется он этим не воспользовался. Вскоре за тем у него явилось желание перебраться в «столицу», в Якутск, и это ему удалось без особенного труда. Еще во время жизни в Верхоянске у Войнаральского проявилась склонность к выпивке, в Якутске эта склонность еще увеличилась, и он начал понемногу опускаться. Войнаральский сам это чувствовал, вскоре ему пришлось прекратить торговлю за невыгодностью, и он, после короткой службы на одной сельскохозяйственной ферме обратился в простого земледельца, засевавшего какую-нибудь десятину земли в Якутском округе. Он пробовал делать наблюдения над произрастанием хлебов в этих местах, но из этих наблюдений ничего особенного не вышло. Заметно было, что он стал тяготиться тем образом жизни, который он в последнее время вел в Верхоянске и в Якутске, и в нем стал просыпаться старый революционер. В это время в Якутске губернатором был Скрипицын, «просвещенный администратор», который пытался приблизить к себе политических ссыльных, поручая им некоторые дела по исследованию жизни и положения якутов. В то же время в Якутске организовывалась, на средства золотопромышленника Сибирякова, экспедиция по исследованию влияния золотопромышленности на быт якутов. Многие ссыльные приняли в ней участие, но Войнаральский относился к ней и вообще к сношениям ссыльных с губернатором отрицательно. Я готов признать, что Войнаральский был в этом отношении не всегда прав, но и к ошибкам его нельзя относиться резко отрицательно в виду того, что он переживал тогда подъем революционного чувства, толкавший его на другой путь деятельности. В отношениях его с политическими ссыльными произошло заметное охлаждение, и он стал рваться из Якутска в Европейскую Россию, где надеялся еще послужить делу революции. Наконец, — это было в 1897 г. — он получил право, по отбытии известного срока в состоянии ссыльнопоселенца, приписаться в общество крестьян и жить в России. Он не долго собирался, оставив на время семью [* Жена его, якутка, умерла в том же 1897 году, а дети остались на попечении местных ссыльных.] в Якутске, он выехал из Якутской области и совершил длинный путь, в несколько тысяч верст, до Европейской России, при чем средства у него были самые ограниченные. Еще в Якутске Войнаральский знал, что в России не было единства революционных партий, и он мечтал о том, что ему удастся сделать что-либо в пользу их объединения. Он, очевидно, не знал, что легче основать новую партию, чем соединить две существующие, разошедшиеся между собой в программе. В Европейской России, как я слышал, он сразу перешел на нелегальное положение и посетил несколько городов, где вел беседы с членами революционных кружков. По существу он придерживался того направления, которое отличало революционеров периода семидесятых годов, но он никогда не был узким человеком и потому относился сочувственно и к новым позициям, занятым партиями, но в смысле объединения их, конечно, ничего не мог сделать.
    Я не знаю совершенно подробностей его жизни и деятельности в России, и желательно, чтобы другие, которым это известно, осветили их. Я слышал, что он виделся со своей бывшей женой и совершеннолетней дочерью, родившейся в тюрьме, но никакого сближения с ними не произошло. Он также разыскал свою старую привязанность по Сибири, жену умершего политического ссыльного Легкого, и чуть ли не на ее руках скончался. О детях его, рожденных от якутки, я тоже ничего не знаю. Вначале Короленко заботился об их устройстве и приискивал средства; я также вносил посильную лепту.
    С. Ковалик.
    /Каторга и Ссылка. Историко-Революционный вестник. Кн. 11. № 4. Москва. 1924. С. 245 251./

                                                                    СПРАВКА

    Сергей Филиппович Ковалик – род. 13 (25) октября 1846 г. в д. Свадкавичы Чериковского уезда Могилевской губернии Российской империи в семьи военнослужащего, сына казака Зеньковскога уезда Полтавской губернии, который выйдя в отставку в чине полковника, купил поместье Свадкавичы, в котором насчитывалась 100-150 крепостных душ. После окончания Могилевской гимназии Сергей обучался в Александровском Брестском кадетском корпусе, затем в Павловском военном училище, окончил Киевский университет со степенью кандидата математики. Один из организаторов «хождения в народ» революционных народников, был активным участником кружка «американцев», собиравшихся открыть в Америке коммуну российских революционеров с идеальным социалистическим обществом. В 1874 г. Ковалик был арестован и осужден к лишению всех прав состояния и каторжным работам в крепостях на 10 лет. Каторгу отбывал на Каре в системе Нерчинских рудников Забайкальской области. В 1883 г был отправлен на поселение в окружной город Верхоянск Якутской области, куда прибыл 6 января 1884 г. В 1898 г. вернулся из ссылки, жил в г. Менск, где 26 апреля 1926 г. умер от артериосклероза и был похоронен на Военном кладбище в Менске.
    Маша Кавадлишча,
    Койданава