среда, 5 ноября 2014 г.

Лена Дзяргай. Думец Рыгорка ў Якуцку. Койданава. "Кальвіна". 2014.



    Рыгор Іванавіч Пятроўскі (Григорій Іванович Петровський; Григорий Иванович Петровский) - нар. 23 (22) студзеня (4 лютага) 1878 г. у с. Печанегі Валчанскага павету Харкаўскай губэрні Расейскай імпэрыі, у сям'і краўца і прачкі. У сям'і было трое дзяцей. Бацька памёр, калі Рыгору было тры гады.
    Правучыўся два з паловай года ў школе пры Харкаўскай духоўнай сэмінарыі (быў выключаны, калі не змог аплачваць навучаньне). З 11 гадоў працаваў у маставых майстэрнях чыгункі, у 15 гадоў паступіў на Бранскі мэталюргічным завод у Кацярынаславе.
    У 1897 г. далучыўся да Кацярынаслаўскага “Саюза барацьбы за вызваленьне працоўнага кляса”, ад 1898 г. чалец РСДРП. У 1905 году сакратар Кацярынаслаўскага Савета працоўных дэпутатаў і чалец страйкавага камітэта.
    Трапляў у турму ў 1900 ды 1903 гг. У працяглай эміграцыі не быў (толькі некалькі месяцаў у Нямеччыне, 1906 г.).
    У 1912 г. токар заводу “Провиданс” у Марывупалі. Пятроўскі быў абраны дэпутатам IV Дзяржаўнай Думы ад працоўнай курыі Кацярынаслаўскай губэрні. У студзені 1913 г. кааптаваны ў чальцы ЦК РСДРП. У кастрычніку 1913 г. зрабіўся старшынёй утворанай шасьцю бальшавікамі Сацыял-дэмакратычнай працоўнай фракцыі Думы. Афіцыйны выдавец газэты “Правда”.
    У лістападзе 1914 г. арыштаваны і ў лютым 1915 г. асуджаны да пазбаўленьня ўсіх правоў стану і высыланьню на вечнае селішча ў Туруханскі край, з ліпеня 1915 г. уселены ў с. Манастырскае. Праз год, быў абвінавачаны ў антыўрадавай дзейнасьці ды высланы ў Якуцкую вобласьць.
    У верасьні 1916 г. дастаўлены ў Якуцк. З-за дрэннага стану здароўя яго не адправілі ў Сярэдне-Калымск а пакінулі ў Якуцку, дзе ён уладкаваўся токарам ў майстэрні абласнога агранома, працаваў сьлюсарам віннай манаполіі.
    Вызвалены ад сасланьня пасьля Лютаўскай рэвалюцыі 1917 г. З лютага 1917 г. Пятроўскі чалец Рэўкама м. Якуцк, старшыня Камітэта грамадзкай бясьпекі і абласны камісар Часавага ўрада па Якуцкай вобласьці. У канцы траўня 1917 г. першым параплавам выехаў у Эўрапейскую Расею.
    У ліпені 1917 г. накіраваны кіраўніцтвам партыі ў Данбас, чалец Кацярынаслаўскага губэрнскага камітэта РСДРП(б), галосны гарадзкой думы і старшыня яе бальшавіцкай фракцыі. Чалец Прадпарлямэнту.
    Пятроўскі быў другім савецкім наркамам унутраных спраў РСФСР (17 (30). 11. 1917 - 30. 03. 1919 гг.).
   У 1918 г. удзельнічаў у перамовах з немцамі з нагоды Брэсцкага міру. 3 красавіка 1918 г. у м. Берасьце-Літоўскае Савецкая Расія падпісала мірную дамову з дзяржавамі Чацьвярнога зьвяза (Нямеччынай, Аўстра-Вугоршчынай, Асманскай імпэрыяй і Баўгарыяй). Сярод іншых дамову ад савецкага боку падпісаў Рыгор Іванавіч Пятроўскі.
    У выніку Брэст-Літоўскай дамовы, дзе не разглядаліся ні польскія, ні беларускія пытаньні, польскія землі апынуліся пад уладай Нямеччыны, а беларускія былі падзелены паміж Савецкай Расіяй і Нямеччынай. Яшчэ 9 (22) студзеня 1918 г. была абвешчана Ўкраінская Народная Рэспубліка, якую змушана была прызнаць, паводле Брэст-Літоўскай мірнай дамовы, РСФСР. 16 лютага 1918 г. быў абвешчаны Акт аб Незалежнасьці Летувіскай рэспублікі [Жмудзіны на хвалі пераўтварэньняў абвясьцілі сябе спадчыньнікамі Вялікага княства Літоўскага і пераназвалі сябе ў літоўцаў]. 21 лютага 1918 г. у Менск увайшлі нямецкія войскі. Выканкам Рады Ўсебеларускага зьезду абвясьціў сябе часавай уладай у краіне, а 9 сакавіка 1918 г пра стварэньне Беларускай Народнай Рэспублікі [З прычыны таго што большасьць літвінаў за час знаходжаньня ў складзе Расейскай імпэрыі сталі сябе ідэнтыфікаваць з назвай беларусы, бацькі заснавальнікі БНР вырашылі назваць новую рэспубліку Беларусьсю, хоць гэта не ўсімі было падтрымана.]. У ноч на 25 сакавіка Рада БНР абвясьціла пра аддзяленьне Беларусі ад Расеі і пра стварэньне незалежнай дзяржавы.
    У 1918-1919 гг. Пятроўскі Кандыдат у члены ЦК РКП(б) 1920-1921 гг. Чалец ЦК РКП(б) - ВКП(б) у 1921-1939 гг.. У 1926-1939 гг. кандыдат у члены Палітбюро ЦК.
    Старшыня Ўсеўкраінскага ЦВК з 28.11.1918 па 03.1938 гг. (з перапынкамі). Старшыня Ўсеўкраінскага рэвалюцыйнага камітэта (11.12.1919 - 19.02.1920 гг.). Ад УССР падпісаў Дамову аб утварэньні СССР і зьяўляўся адным з сустаршыняў ЦВК СССР, а таксама быў старшынёй Усеўкраінскага ЦК “незаможных сялян”, у 1920-1923 гг, займаў важныя пасты ў Камінтэрне.
    Пасьля прыняцьця ў 1936 г. Канстытуцыі СССР, якая зацьвердзіла новую сыстэму Саветаў, абраны дэпутатам Вярхоўнага Савету СССР 1-га скліканьня (1937-1946 гг.) і займаў пост намесьніка старшыні Прэзыдыюма Вярхоўнага Савета СССР з 17.01.1938 па 31.05.1939 гг.
    Пасьля арышту і расстрэлу сына (1938) у 1939 г. раскрытыкоўваўся за папушчальніцтвы “ворагам народа” з ліку кіраўнікоў Украіны, быў выведзены са складу Палітбюро і ЦК УКП(б) і зьняты са ўсіх пастоў. Больш паўгода заставаўся без працы, пакуль у 1940 г. дырэктар Музэю Рэвалюцыі Хведар Самойлаў (у мінулым таксама дэпутат-бальшавік IV Думы) не ўладкаваў яго сваім намесьнікам па адміністрацыйна-гаспадарчай і навуковай частцы.
    Пасьля 1953 г. Пятроўскі зноў браў удзел у грамадзкай дзейнасьці, выступаў перад рознымі аўдыторыямі з успамінамі пра сваю рэвалюцыйную дзейнасьць, публікаваў артыкулы пра бальшавікоў-ленінцаў ў газэтах. Быў ганаровым госьцем XX зьезду КПСС.
    Памёр 9 студзеня 1958 г. і быў пахаваны ў Маскве на Чырвонай плошчы ля Крамлёўскай сьцяны.
    Узнагароды: Ордэн Леніна (двойчы); Ордэн Чырвонага Сьцяга; Ордэн Працоўнага Чырвонага Сьцяга (тройчы)
    Ягоным імем названы:
    места Днепрапятроўск (да 1926 г. Кацярынаслаў), Украіна.
    места Пятроўскае (да 1959 гп. Штэраўскі) Луганскай вобласьці, Украіна.
    Сяло Пятроўскае Сватаўскага раёна Луганскай вобласьці, Украіна.
    Сяло Пятроўскае Кіева-Святошынскага раёна Кіеўскай вобласьці, Украіна.
    Саўгас імя Р. І. Пятроўскага ў м. Пятроўскае Луганскай вобласьці, Украіна.
    Груза-пасажырская чыгуначная станцыя Кіеў-Пятроўка, Кіеўскага чыгуначнага вузла, Украіна  железнодорожного узлаад яе таксама атрымала назву станцыя мэтра, якая знаходзіцца паблізу.
    Станцыя мэтро “Пятроўка”, ля чыгуначнай станцыі Кіеў-Пятроўка, Украіна.
    Палац культуры імя Р. І. Пятроўскага ў м. Пятроўскае Луганскай вобласьці, Украіна.
    Парк Пятроўскага - забаўляльны парк у м. Мікалаеў, Украіна.
    Парк Пятроўскага - парк адпачынку ў м. Марывупаль, Украіна.
    Парк Пятроўскага (у 2003 году парк пераназваны ў парк імя Тараса Шаўчэнка) - парк адпачынку ў м. Белая Царква, Украіна.
    Казённае хімічнае аб’яднаньне імя Р. І. Пятроўскага ў м. Пятроўскае Луганскай вобласьці, Украіна.
    Тандзінскі гісторыка-краязнаўчы музэй імя Р. І. Пятроўскага (цяпер Тандінскі гісторыка-революціонный музэй імя І. П. Гатоўцава), Вусьць-Алданскі ўлус РС(Я) у РФ.
    Харкаўскі роварны завод імя Р. І. Пятроўскага, Украіна.
    Завод імя Р. І. Пятроўскага ў м. Днепрапятроўск, Украіна.
    Завод імя Р. І. Пятроўскага ў м. Кіеў, Украіна.
    Завод імя Р. І. Пятроўскага ў м. Адэса, Украіна.
    Завод імя Пятроўскага ў м. Хэрсон, Украіна.
    Завод імя Р. І. Пятроўскага ў м. Ніжні Ноўгарад, РФ.
    Пятроўскі раён у м. Данецк, Украіна.
    Праспэкт Пятроўскага ў м. Днепрапятроўск, Украіна.
    Пляц Пятроўскага ў м. Днепрапятроўск, Украіна.
    Пляц Пятроўскага ў м. Данецк, Украіна.
    Вуліца Пятроўскага ў м. Камянец-Падольскі, Украіна.
    Вуліца Пятроўскага ў м. Антрацыт Луганскай вобласьці, Украіна.
    Вуліца Пятроўскага ў м. Пятроўскае Луганскай вобласьці, Украіна.
    Вуліца Пятроўскага ў м. Данецк, Украіна.
    Вуліца Пятроўскага ў м. Кіраваград, Украіна.
    Вуліца Пятроўскага ў м. Александрыя, Кіраваградзкай вобласьці, Украіна.
    Вуліца Пятроўскага ў м. Харкаў, Украіна.
    Вуліца Пятроўскага ў м. Канстантынаўка, Данецкай вобласьці, Украіна.
    Вуліца Пятроўскага ў с. Наваданілаўка Запарожскай вобласьці, Украіна.
    Вуліца Пятроўскага ў Якуцку, РС(Я) у РФ. г. Якутск, ул.
    Аўтобусны прыпынак “Пятроўскага” на вуліцы Пятроўскага ў Якуцку, РС(Я) у РФ. У 2007 г. быў пераназваны ў прыпынак “Ростелеком”.
    Помнік Пятроўскаму на вул Грушэўскага ў Кіеве, Украіна. У 2009 г. быў дэмантаваны, бо “праведзеныя пад кіраўніцтвам Пятроўскага прымусовая калектывізацыя села і адабраньне хлеба прывялі да Галадамору 1932-1933 гадоў. Штучна створаны Генацыд украінскага народа забраў жыцьці ў дзесяткаў мільёнаў людзей”
    Помнік Пятроўскаму перад чыгуначным вакзалам у м. Днепрапятроўск, Украіна.
    Эскадраны мінаносец Чарнаморскага флёту (у 1928-1939 гг., пасьля 1939 г. пераназваны ў “Жалязьнякоў”).


    Літаратура:
    Пахаванне Г. І. Пятроўскага. // Ленінская праўда. Дзяржынск. 15 студзеня 1958. С. 1.
    Бега Ф. Ф., Александров В, Г.  Петровский, Москва. 1963.
    Башарин Г. П.  Замечательный революционер и большой друг якутского народа. Якутск. 1963.
    Петров П. У.  Революционная деятельность большевиков в Якутской ссылке. Москва. 1964.
    Большевики-ленинцы в якутской ссылке. Беседа о книгах. Якутск. 1968.
    Петровский Григорий Иванович (1878 – 1958). // Бойцы ленинской гвардии в Якутии. Сборник биографических очерков. Якутск. 1970.
    Ключник Л., Завьялов Б.  Г. И. Петровский. Москва. 1970.
    Пятроўскі Рыгор Іванавіч. // Беларуская савецкая энцыклапедыя. Т. VIII. Мінск. 1975. С. 663.
    Абрамов А. С.  «У Кремлёвской стены» 2-е изд. Москва. 1979.
    Меленевский А.Ф., Курий Г.Н.  Г. И. Петровский. Киев. 1987.
    О Г. И. Петровском. Воспоминания, очерки, статьи современников. 2 изд. Москва. 1987.
    Петровский Г. И. // Деятели СССР и революционного движения России. Энциклопедический словарь Гранат. Москва. 1989.
    Старцев В. Российские масоны XX века. // Вопросы истории. Москва. № 6. 1989. С. 49.
    Соколов Ю. В.  Народный комиссар внутренних дел Г. И. Петровский. // Первое Советское правительство. Москва. 1991. С. 341-356.
    Политические деятели России 1917. Биографический словарь. Москва. 1993.
    Залесский К. А.  Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. Москва. 2000.
    Петровский Григорий Иванович. // Энциклопедия Якутии. Т. 1. Москва. 2000. С. 374.
    Пятроўскі Рыгор Іванавіч. // Беларуская энцыклапедыя ў 18 тамах. Т. 13. Мінск. 2001. С. 171-172.
    Ад першай жонкі Дамінікі Хведараўны Рыгор Пятроўскі меў сына Лёню.
    Леанід Рыгоравіч Пятроўскі нарадзіўся 31 (30) траўня (12 чэрвеня) 1897 (1902) г. на Шчарбінаўскім (Нелепаўскім) рудніку у Жэлязьнянскай воласьці Бахмуцкага павету Кацярынаслаўскай губэрні Расейскай імпэрыі (цяпер м. Дзяржынск Данецкай вобласьці Украіны).
    У 1917 г. быў пакліканы ў войска; пасьля заканчэньня Араніенбавумскай школы прапаршчыкаў, служыў малодшым афіцэрам роты ў 1-м запасным кулямётным палку ў Петраградзе, ад 27 кастрычніка камандаваў ротай.
    Удзельнічаў у штурме Зімовага палаца; са сьнежня 1917 г. камандзірам узвода чырвонагвардзейскага атрада, пераназванага ў далейшым у 1-й кулямётны сацыялістычны полк, удзельнічаў у баях з германскімі войскамі на Паўночным фронце пад Ямбургам.
    Затым удзельнічаў у Грамадзянскай вайне ў складзе РСЧА з моманту яе стварэньня. Ад 30 ліпеня па 2 сьнежня 1918 г. камандаваў 1-м Саранскім палком 1-й Інзенскай дывізіі, з якім ваяваў на Ўсходнім фронце з войскамі Калчака.
    У 1919 г. ваяваў на Паўднёвым фронце з дзянікінцамі: з 23 траўня служыў начальнікам штаба 1-й брыгады 37-й стралковай дывізіі 10-й арміі, затым начальнікам выведкі і начальнікам штабу 2-й кавбрыгады 6-й кавалерыйскай дывізіі; у пэрыяд з 12 ліпеня па 10 кастрычніка часова камандаваў брыгадай.
    Ад траўня 1920 г. ўдзельнічаў у Савецка-Польскай вайне ў складзе 16-й арміі: з 5 па 17 ліпеня быў начальнікам апэратыўнага аддзела гэтай арміі, з 17 ліпеня - старшым памочнікам начальніка штаба 8-й стралковай дывізіі, з 9 жніўня - начальнікам штаба гэтай дывізіі, з 15 верасьня - камандзірам 72-го палка гэтай дывізіі; у лістападзе быў цяжка паранены і ўзяты ў палон каля м. Лунінец. Утрымоўваўся ў лягеры ў Берасьце-Літоўскім. Напачатку 1921 года вярнуўся ў Савецкую Расею ў выніку кампаніі па абмене палоннымі і працягнуў службу ў РСЧА.
    У красавіку 1921 г. накіраваны на вучобу ў Ваенную акадэмію РСЧА. Затым служыў камандзірам стралковага батальёна ў 31-м стралковым палку ў Петраградзкай ваеннай акрузе, потым на той жа пасадзе ў 15-м стралковым палку Заходняга фронту. Са студзеня 1924 г. камандаваў 87-м, а з сакавіка 1925 г. 15-м стралковымі палкамі ў Заходняй ВА. У лістападзе 1926 г. прызначаны начальнікам штаба 74-й стралковай дывізіі Паўночна-Каўказкай ВА. У 1928 г. скончыў КУВНАС пры Ваеннай акадэміі імя М. В. Фрунзе, пасьля чаго ў лістападзе таго ж году быў прызначаны камандзірам 6-й стралковай дывізіі. Са сьнежня 1930 г. камандзір 14-й кавалерыйскай дывізіі. Затым вучыўся ў Ваеннай акадэміі імя М. В. Фрунзе, па заканчэньні якой у 1932 г. вярнуўся на ранейшую пасаду. Ад 20 сьнежня 1934 г. служыў у Маскоўскай ВА камандзірам 1-й Маскоўскай Пралетарскай стралковай дывізіі. У траўні 1937 г. прызначаны камандзірам 5-го стралковага корпуса ў Беларускай ВА. Затым, з 28 лістапада 1937 гады, камандуючы Сярэдне-Азіяцкай ВА, у 1938 г. намесьнік камандуючага Маскоўскай ваеннай акругай.
    У лістападзе 1938 г. звольнены з войска і да жніўня 1940 года знаходзіўся пад сьледзтвам ворганаў НКУС, але арыштаваны не быў.
    28 лістапада 1940 гады па хадайніцтве Цімашэнкі ізноў пакліканы ў РСЧА, адноўлены ў званьні і прызначаны камандзірам 63-га стралковага корпуса 21-й арміі, які з ліпеня 1941 г. абараняў Дняпроўскі рубеж на лініі Рагачоў-Жлобін-Стрэшын ад войскаў Вэрмахту.
    5 ліпеня 1941 г. у баі, абараняючы в. Збараў Рагачоўскага раёна БССР, корпус пад камандаваньнем Пятроўскага зьнішчыў 8 танкаў і 250 гітлераўцаў. 13 ліпеня 1941 г. ён на шырокім фронце перайшоў у контрнаступ, фарсіраваў Дняпро, захапіў Жлобін, Рагачоў і прасунуўся на захад на 30 км. У жніўні, у выніку контрудару немцаў, корпус трапляе ў акружэньне. 13 жніўня 1941 г. Пятроўскі прызначаны камандуючым 21-й арміі Цэнтральнага фронту.
    Пры прарыве з акружэньня 17 жніўня 1941 г. Леанід Рыгоравіч Пятроўскі быў сьмяротна паранены (застрэліўся) ля в. Скепня Жлобінскага раена БССР. Пахаваны  ў в. Старая Рудня Жлобінскага раёна Гомельскай вобласьці. Калі немцы акупавалі Старую Рудню, то паставілі на магіле савецкага генэрала крыж з надпісам: “Генэрал-лейтэнант Пятроўскі”.
    Быў узнагароджаны Ордэнам Чырвонага Сьцяга, Ордэнам Чырвонай Зоркі, Ордэнам Айчыннай вайны і ступені (пасьмяротна), Юбілейным мэдалём “ХХ год Рабоча-Сялянскай Чырвонай Арміі”.
    Ягоным імем названая:
    Вуліца ў Жлобіне, Беларусь.
    Вуліца ў в. Старая Рудня, Беларусь.
    Школа ў в. Старая Рудня, Беларусь.
    У кінафільме “Битва за Москву» ягоны вобраз узнавіў народны артыст СССР Ю. Якаўлеў.
    Літаратура:
    Сандалов Л. М.  На Гомельском направлении. // В грозные годы. Минск. 1973.
    Пятроўскі Леанід Рыгоравіч. // Беларуская савецкая энцыклапедыя. Т. VIII. Мінск. 1975. С. 663.
    Кулешов Г. П.  независимо от звания. Москва. 1987.
    Пятроўскі ЛеанідРыгоравіч. // Беларусь у Вялікай айчыннай вайне 1941-1945. Энцыклапедыя. Мінск. 1990. С. 515.
    Пятроўскі Леанід Рыгоравіч. // Энцыклапедыя гісторыі Беларусі ў 6 тамах. Т. 6. Кн. І. Мінск. 2001. С. 19-20.
    Пятроўскі Леанід Рыгоравіч. // Беларуская энцыклапедыя ў 18 тамах. Т. 13. Мінск. 2001. С. 171.
    Великая Отечественная: Комкоры. Военный биографический словарь. Москва. Т. 1. 2006. С. 430-432.
    Савченко В. Наш Дзержинск. Донецк. 2008. С. 240-244.
    На дачцэ Рыгора Іванавіча Пятроўскага быў жанаты Юры Міхайлавіч Кацюбінскі, які нар. 25 лістапада (7 сьнежня) 1896 г. у Віньніцы, у сям’і ўкраінскага пісьменьніка.
   У 1913 году ён ўступіў у РСДРП(б). Ад 1914 г. чалец Чарнігаўскага камітэта РСДРП. У 1916 г. быў мабілізаваны ў войска; скончыў Адэскую ваенную вучэльню, прапаршчык. Служыў у Петраградзе, вёў рэвалюцыйную агітацыю сярод салдат. Удзельнік Лютаўскай рэвалюцыі 1917. За антываенную прапаганду арыштоўваўся Часавым урадам. У 1917 году зрабіўся чальцом Ваеннай арганізацыі бальшавікоў пры Петраградзкім камітэце РСДРП(б), камісарам Сямёнаўскага гвардзейскага рэзэрвовага палка, начальнікам Чырвонай гвардыі і камэндантам Маскоўска-Нарваўскага раёну ў Петраградзе; з 20 кастрычніка (2 лістапада) чалец ВРК, камісар гвардзейскага Сямёнаўскага палка. Удзельнічаў у штурме Зімняга палаца. Узначальваў зборны чырвонагвардзейскі атрад у баях з войскамі Керанскага - Краснова. У сьнежні на Першым Зьезьдзе Саветаў Украіны ў Харкаве быў абраны ў склад першага Савецкага ўрада (Народнага сакратарыята) - намесьнік народнага сакратара па ваенных справах Украіны.
    Са студзеня 1918 г. галоўнакамандуючы савецкімі войскамі ва Ўкраіне; кіраваў апэрацыяй па разгроме нацыяналістычных войскаў і вызваленьню Кіева ад Цэнтральнай рады; чалец Усеўкраінскага ВРК. Пасьля акупацыі Ўкраіны нямецкімі войскамі чалец паўстанцкага Ўкраінскага ўрада і абласнога камітэта партыі, чалец Аргбюро па скліканьні 1-го зьезду кампартыі Ўкраіны, чалец Усеўкраінскага цэнтральнага Ваенна-рэвалюцыйнага камітэта, з лістапада - чалец урада Ўкраіны. У студзені-чэрвені 1919 г. чалец Ваенна-рэвалюцыйнага савету Ўкраінскага фронту, са жніўня - старшыня Чарнігаўскага губкама КП(б) Украіны, уваходзіў у ЦК КП(б) Украіны і ў Зафрантавое бюро ЦК. У 1920 г. быў чальцом Палтаўскага губкама КП (б) Украіны.
    У 1921-1922 гг. быў дыпляматычным прадстаўніком Украіны ў Вене. Ад 1925 г. быў дараднікам паўпрадстваў СССР у Аўстрыі ды Польшчы. Удзельнічаў у падпісаньні савецка-польскай Рыскай мірнай дамовы (1921). Ад 1930 г. намесьнік наркама земляробства УССР. Ад 1933 г. намесьнік старшыні СНК і адначасова старшыня Дзяржпляна УССР. Неаднаразова абіраўся чальцом ЦК КП(б) Украіны, чалец Аргбюро ЦК КП(б) Украіны.
    Быў абвінавачаны ў нацыяналізьме і 5 кастрычніка 1936 г. арыштаваны. 8 сакавіка 1937 гады прысуджаны да пакараньня сьмерцю і расстраляны ў той жа дзень у Маскве. У сьнежні 1955 г. рэабілітаваны.
    Лена Дзяргай,
    Койданава
                                                О ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ В ЯКУТСКЕ
                                                               1. Необходимая справка.
    Товарищ Шляпников в своем «Семнадцатый год, книга вторая» неправильно пишет, будто в бытность мою в Якутске в первые дни революции мною был сделан ряд ошибочных шагов, выразившихся в принятии поручения Временного Правительства и запросе Чхеидзе о позиции с.-д. фракции.
    На это я должен ответить, чтобы партии было известно, что никаких шагов без решения организовавшейся в Якутске группы большевиков я не предпринимал. Мы, группа ссыльных, в особенности, с.-д., очутились в чрезвычайно любопытном положении, так как в то время как в России вначале везде брали власть либералы и буржуазия, в Якутске нам, ссыльным с.-д., в первые дни февральской революции пришлось это сделать, ибо там не было никакой буржуазно-либеральной, или иной группы, которая бы этот переворот в Якутске произвела.
    Путем комбинированных угроз на губернатора и на губернское правление мы стремились создать такое настроение у населения, которое бы угрожало губернатору с тем, чтобы он скорее сдал власть образовавшемуся тогда комитету безопасности. Прочной вооруженной силы к этому моменту у нас не было, и свою агитационную работу мы решили подкрепить посылкой телеграммы Временному Правительству за моей подписью, как председателя комитета безопасности Якутской Области, о том, что в случае неподчинения бывш. царского губернатора революционной власти за дальнейшие последствия его поведения мы не ручаемся. Все это и некоторые другие действия повлияли на губернатора, и он вскоре на собрании комитета безопасности пришел и заявил, что готов сдать власть, которая и была тогда принята комитетом.
    Вскоре после этого на одном из заседаний комитета безопасности всплыл вопрос о необходимости избрания областного комиссара, на должность которого я и был предложен и избран, причем Временное Правительство долго уклонялось от утверждения меня в этой должности. Развивая огромную работу по организации батраков, рабочих и просто обывателей в профсоюзы и расширяя самодеятельность населения, имевшую большое политическое значение для всей Сибири, товарищи угрожали и настаивали перед Временным Правительством на моей кандидатуре и указывали, что никого другого в комиссары Якутской области не примут. Я помню, как потом было получено уведомление от Временного Правительства о том, что оно согласилось на мое утверждение в должности областного комиссара, а предлагавшие меня в комиссары хорошо знали, что я через пару месяцев должен буду уехать.
    В первых числах марта я вступил в должность комиссара. Якутской области, и в первых числах мая мне пришлось выехать оттуда.
    Вскоре после назначения меня комиссаром, когда начали развиваться события, я на большом Якутском митинге в присутствии т.т. Серго и Ярославского, а также и в комитете общественной безопасности, заявлял, что я являюсь сторонником власти советов и предлагал комитету общественной безопасности впредь до того, пока соберется Всероссийский Совет рабочих депутатов, временно подчиняться Петроградскому СРД.
    Мой же запрос фракции Чхеидзе не имел в виду искать здесь какой-либо солидарности с меньшевистской фракцией, а наоборот, заявивши себя сторонником Советской власти, по предложению товарищей, я запрашивал, какой позиции придерживается меньшевистская фракция.
    Правда, надо сказать, что в первые моменты революции, благодаря энтузиазму, может быть, кое-где в отношении более прочной революционной большевистской деятельности было и не совсем гладко, но нужно принять во внимание то, что я сказал ранее. Мы первое время в Якутске очутились в очень своеобразном и тяжелом положении. С одной стороны, у нас отсутствовала твердая опора, на которую мы могли бы при наличии революционных событий опереться, а, с другой, нам приходилось работать в условиях обывательщины, чрезвычайно сильно развитой уголовщины, а также отсталости якутского населения. Однако у нас все же не было каких-либо грубо-принципиальных нарушений. Мы, большевики, посылали раза два телеграмму в наш комитет и просили дать нам директивы. Тов. Голощекин как-то мне передавал, что по получении этой телеграммы Ильич говорил, что вот власть сама идет к нам в руки, но с ней нужно быть осторожней. Я так и до сих пор не помню, были ли нам даны из нашего ЦК какие-либо директивы в Якутск, или, может быть, их Временное Правительство туда не пропустило.
    Но все же должен сказать, что наше первое революционное строительство в Якутской области закончилось особо острым расхождением, сначала с с.-р., а потом с меньшевиками. Таким образом, законная целесообразность на первых порах революции, хотя и в далекой Якутской области, все же сказалась в отношении несовместимости нашей позиции с другими квази-социалистическими партиями, и в мае, при очень холодном отношении меньшевиков, мы сели на пароход и отъехали в Россию.
    В Иркутске меньшевистская организация нас встретила в штыки, и на одном из митингов, на котором мы выступали, между прочим, меньшевики говорили, что «давно уже слышали о Якутских большевистских экспериментах и о сопротивлении комитета общественной безопасности Временному Правительству». И Сибирская меньшевистская организация нас хотела по-меньшевистски раскатегорить, а это так возмутило тов. Емельяна Ярославского, что он в своей бурной речи сразу же обвинил меньшевиков в их подлом хвостизме перед буржуазией.
    Я пишу все эти отрывки лишь для того, чтобы тов. Шляпников, давая исторические очерки революции, запрашивал живых деятелей ее, или имел бы в своем распоряжении материалы, по которым он мог бы поточнее оценивать деятельность того или иного товарища.
    Г. Петровский.
    27/I — 26 г., г. Харьков.
                                               2. Вынужденный ответ т. Петровскому
     Во второй книге «Семнадцатый год» мною написано о т. Петровском ровно три с половиной строчки. На эти три с половиною строки т. Петровский отвечает тремя страницами объяснений, ничего из написанного мною не опровергающими, вносящими лишь путаницу, искажающую действительность того времени.
    В посвященных тов. Петровскому строках я ограничился указанием на факты, не вскрывая политического содержания назначения Г. И. Петровского комиссаром временного правительства, не касаясь политического значения телеграфного обращения тов. Петровского к Чхеидзе. Его письмо обязывает меня дать политическую оценку указанным мною фактам.
    Фактическая сторона политического шага тов. Петровского заключалась в том, что он дал свою кандидатуру для назначения на пост комиссара временного правительства. Это он сделал без ведома бюро центрального комитета нашей партии, вопреки всей позиции нашей партии по отношению ко временному правительству. Бюро центрального комитета и Петербургский комитет узнали об этом ходатайстве и назначении тов. Петровского от с.-д. меньшевиков уже после факта его назначения. Все с.-д. меньшевики буквально злорадствовали по поводу такого кричащего расхождения Г. И. Петровского с политической линией бюро ЦК. Социалисты-революционеры и с.-д. меньшевики буквально издевательски говорили нам в исполнительном комитете, что назначение тов. Петровского агентом временного правительства в Якутске они поддерживают.
    После этого тов. Петровский обратился но телеграфу к Чхеидзе с просьбой сообщить ему о «позиции, занятой с.-д. фракцией и о положении Совета рабочих депутатов». Обращаясь к Чхеидзе, тов. Петровский забыл о существовании РСДРП(б) и не обратился за указаниями ни в бюро ЦК, ни в Петербургский комитет нашей партии. При сложившейся тогда политической обстановке обращение тов. Петровского к Чхеидзе, вождю меньшевиков, было понято как стремление согласовать свое поведение с позицией его фракции.
    Случай с тов. Петровским (и рядом других лиц) мною был приведен в качестве коротенькой иллюстрации, как невыдержанность, неустойчивость политического поведения товарищей, имена которых были связаны с существовавшими до революции легальными центрами пашей партии, затрудняли деятельность нашей РСДРП (б). Каждый промах, каждый невыдержанный поступок, всякое политическое колебание использовывалось противниками нашей партии, ставило нас в затруднение и требовало от нас лишней работы по разъяснению и отмежевыванию от таких деятелей.
    Тов. Петровский пытается оправдать свои ошибки ссылками на решения группы Якутских большевиков, в частности указанием на согласие с его действиями тт. Орджоникидзе и Ярославского. Эта сторона дела мне неизвестна, но даже соучастие в этом тт. Орджоникидзе и Ярославского не может уменьшить политического значения указанных мною ошибок. Тов. Петровский знал состав временного правительства, классовая сущность которого была ясна, и все-таки это не удержало его от принятия комиссарского поста. Доля вины тов. Петровского в этом назначении значительно большая, чем всех большевиков Якутска вместе взятых, ибо он был председателем нашей фракции гос. думы, которую все рабочие рассматривали как легальный центр нашей партии. Это положение обязывало его согласовать свое поведение с линией партии, а не подчинять его Якутскому с.-д. блоку, в виде объединенной с.-д. организации, которая существовала там, или заявить партии, что он уходит на службу к временному правительству.
    Рассмотрим теперь вторую его ссылку на то, что они «группа ссыльных, в особенности с.-д., очутились в чрезвычайно любопытном положении». В чем же состояло это любопытное положение? По его словам в том, что «в то время как в России вначале везде брали власть либералы и буржуазия, в Якутске нам, ссыльным с.-д., пришлось это сделать, ибо там не было никакой буржуазно-либеральной или иной группы, которая бы этот переворот в Якутске произвела». Таким образом, можно подумать, что в то время, как в России совершался «вульгарный буржуазный переворот», в Якутске перед тов. Петровским сразу стала пролетарская революция. Однако из его дальнейших пояснений видно, что «борьба за власть» в Якутске шла через организацию комитета безопасности, по линии угроз губернатору и обращения ко временному правительству, то есть так шаблонно, как она происходила в 9/10 глухих, провинциальных городах нашей страны, где не было социал-демократии, а были либералы. Характерно и нужно отметить, что эта борьба с царской властью в ссылке не была столь решительной, как это имело место во многих городах, где комитеты безопасности не обращались ко временному правительству с жалобами на губернатора, а смещали и арестовывали их. Организационная форма, в которую вылился переворот в Якутске, носила типично либеральный характер — комитет безопасности. Вся Россия после революции покрылась двумя типами общественных организаций: Советами и комитетами различных наименований. В первые объединялась революционная демократия, во вторые — передовая буржуазия и плетущаяся за ней часть интеллигенции. «Особенность» положения в Якутске состояла, в том, что комитет безопасности ссыльными организован был, а о Совете тов. Петровский не говорит ни слова.
    Все рассуждения тов. Петровского «об особом революционном строительстве», о борьбе со временным правительством неверны и бессодержательны. О борьбе своей с правительством, в качестве комиссара временного правительства, он не приводит ни одного факта.
    Тов. Петровский сообщает, что уже в первые месяцы революции он был сторонником власти Советов, а в самом Якутске не подумал даже организовать Совета из тех рабочих, батраков и бедноты, которых он «организовал в профсоюзы». Самое поведение тов. Петровского на том же митинге, о котором он пишет, носило недопустимый характер братания с поцелуем губернатора.
    Ссылка на В. И. Ленина — прямой на него поклеп. Не мог В. И. Ленин одобрить поведение тов. Петровского, даже так косвенно, как это он сам изображает, со ссылкой на тов. Голощекина. Одно известие, дошедшее до В. И. Ленина за границу о том, что тов. Муранов ездил в Кронштадт по поручению временного правительства, его обеспокоило. Об этом он писал в письме к тов. Ганецкому, что, «судя по одному сообщению, Муранов вместе со Скобелевым, вернулся из Кронштадта. Если Муранов ездил туда по поручению временного правительства Гучковых-Милюковых, я очень прошу вас передать (через надежного человека) и напечатать, что я осуждаю это безусловно, что всякое сближение с колеблющимися в сторону социал-патриотизма и стоящими на глубоко ошибочной и глубоко вредной, социал-пацифистской, каутскианской позиции Чхеидзе и К°, по моему глубочайшему убеждению, вредно для рабочего класса, опасно, недопустимо» [* См. «Ленинский сборник», III.].
    И после этого говорить о том, что исполнение тов. Петровским должности агента власти временного правительства было принято Вл. Ил. Лениным, так, что «вот власть сама идет к нам в руки», это значит клеветать на него.
    Свою «необходимую справку» тов. Петровский заканчивает пожеланием, «чтобы тов. Шляпников, давая исторические очерки революции, запрашивал бы живых деятелей ее, или имел бы в своем распоряжении материалы, по которым он мог бы поточнее оценивать деятельность того или иного товарища». В своей работе я строго придерживаюсь документов и фактов, не упускаю случая запросить и «живых деятелей», если у меня возникают сомнения. Насколько правильно это мое утверждение, свидетельствует «необходимая справка» тов. Петровского, которая не только не опровергала приведенных мною фактов, но даже не поколебала их. Тов. Петровский полностью подтвердил все факты и сказанное мною во II книге «Семнадцатый год», но пытается дать им иную, небольшевистскую политическую оценку. На этом пути мы с ним не сойдемся.
    А. Шляпников.
                                                     3. Что было 9 лет назад в Якутске
    События февраля и марта и последующих месяцев 1917 г. на самой далекой окраине, в Якутской области, нынешней ЯССР, заслуживают внимания не только потому, что революция застала в Якутске довольно большую группу ссыльных социал-демократов и эсеров, которым нельзя было выехать из-за весенней распутицы, не рискуя застрять где-нибудь на безлюдных станках; эти события заслуживают внимания также потому, что перед нами опыт в значительной степени самостоятельной революционной работы товарищей, которые оторваны были огромным расстоянием от центров революционной деятельности, оторваны были отсутствием правильной информации. Газеты мы получали через месяц, а весною в распутицу мы имели перерыв более полутора месяца; телеграф работал неаккуратно, ни одной директивы от центрального комитета за все это время, с февраля по май, когда мы выехали из Якутска, мы не имели. Мы вынуждены были остаться в Якутске в ожидании весенних пароходов, а до них оставалось два с половиной месяца, которые по крайней мере нужно было использовать для укрепления революции. Мы работали на свой риск и страх, ощупью, как я уже сказал, без директив центра, поэтому, несомненно, мы делали ошибки, во всяком случае не меньше, чем товарищи, которые работали в центре [* В вышедшей второй квите А. Шляпникова «Семнадцатый год» (стр. 174) тов. Шляпников говорит, что Г. И. Петровский под влиянием известий о победе революции сделал ряд ошибочных шагов, приняв поручение временного правительства и запросил Чхеидзе по телеграфу о позиции социал-демократической фракции. Все такие и подобные им действия меньшевистские и эсеровские ссыльные, прибывая в Петербург и Москву, использовали против Петроградского комитета и против бюро ЦК и против позиции нашей «Правды». Так как товарищ Г. И. Петровский действовал не по личному почину, а по решению местной социал-демократической группы, то я считаю себя до некоторой степени ответственным за все то, что делал в ссылке в эти недели и месяцы тов. Петровский. Вот почему я считаю необходимым рассказать здесь о том, «как все это было».].
    К началу 1917 г. в Якутской ссылке существовала объединенная группа социал-демократов, меньшевиков и большевиков, в которую, кроме пишущего эти строки, входили: тт. Г. И. Петровский, К. И. Кирсанова, Серго Орджоникидзе, Андрей Агеев, Г. Охнянский, А. Красносельский (Метельшин), Виленские В. Д. и М. М., П. Ю. Перкон, Константинов М., Худенко, Волковинский, Ершов, Гомельский, Винштейн, Н. А. Александрова, Шамаев, Шамшин, Иванов, Баранов, Носов Ив., Носова, Гоберник X., Н. Е. Олейников, Сандро Кецхавели, Шакулашвили, Вл. Сихарулидзе, Чаплинский, Эрнбург, Швец, Эелинский, Стародуб, Ян Зиверт, Г. Чайкин, Борчанинов.
    Кроме них входили местные товарищи: Андриевич, Мордвов, Титов.
    Существовали два нелегальных кружка, мною организованных; оттуда вошли при организации группы в начале февральской революции: М. Амосов, И. Слепцов, А. Попов, Д. Жиркова, А. Редников, С. Васильев, И. Атласова, М. Шелаховская, З. Василевская, Р. Цугель.
    Кроме того, вошли две сестры Середкины, Бубякин, Бубякина [* Список этот не полный, составлен мною по памяти.].
    В этой группе еще до февральской революции происходила борьба. Я прибыл в ссылку в 1913 году. Мы организовали группу «Правда» внутри нашей объединенной подпольной социал-демокритической организации. Раскол думской фракции и все другие события в партийной нашей жизни доходили до нас с опозданием, по крайней мере, на месяц. Нам трудно было реагировать в более активной форме, чем мы это делали, посылкой резолюций, сбором средств. С самого начала войны в нашей социал-демократической группе также резко обнаружились разногласия. Как известно, Г. И. Петровский прибыл значительно позднее. Тов. Петровский никогда в ссылке не делал ни малейшей принципиальной уступки, оборонцам.
    Я устроил ряд рефератов-докладов на тему о войне, об оборончестве, о коммунистическом интернационале, не имея под рукой ничего, кроме газетных сведений наших легальных газет и 2-3 писем ссыльных. Проверяя впоследствии по документам, насколько мы вели правильную линию, я должен сказать, что в этом вопросе наша большевистская группа в Якутской ссылке отличалась довольно большой стойкостью и выдержкой. На рефераты иногда собиралось около ста человек. Приходили и эсеры, среди которых господствовала оборонческая точка зрения [* Эсер П. А. Куликовский до слез умилялся тем, что «сама» губернаторша шила с дамами-патронессами одеяла для солдат.]. Наша большевистская линия, однако, у социал-демократической группы завоевала большое влияние.
    Припоминается встреча нового (1917) года в квартире сочувствовавшего ссыльным народника (теперь коммунист) Николая Егоровича Афанасьева, где было человек 150 ссыльных. Я выступил с речью, в которой указывал на близость и неизбежность революции, указывал на то, что пролетарская революция ближе, чем кто бы то ни было из нас ожидает. Так как большинство было эсеров и меньшевиков па этом собрании, то речь моя вызвала скептические улыбки и реплики, а в ответных речах прямо указывали на то, что я идеалистически переоценивал силы и значение пролетариата, что сейчас пролетариата нет на политической арене и что рассчитывать надо на демократическую оппозицию.
    Первые вести о февральской революции мы получили 2 марта в виде телеграммы от тов. Гончарука из Иркутска. Чтобы судить о том, в какой мы обстановке в то время были, достаточно сказать, что в телеграмме ни слова не говорилось о революции. Телеграмма была приблизительно следующего содержания: «Скоро ожидается большая радость, свидетесь с матерью». Не забудьте, что это было уже 15 (2) марта, когда революционное движение в столицах и других крупных центрах поднялось на огромную высоту. Объяснялось это, конечно, тем, что иркутский генерал-губернатор Фон Пильц, а по его стопам и якутские власти пытались скрыть факт революции от населения и всячески препятствовали даже созыву собрания. 16 (3) марта на мое имя для Г. И. Петровского получилась телеграмма от его жены тов. Домны Петровской, в которой сообщалось уже совершенно конкретно о перевороте в столицах, о присоединении Кронштадта, об аресте Николая и так далее. Когда мы получили первую телеграмму от Гончарука, мы в тот же вечер собрали нашу группу и постановили быть наготове и в случае необходимости сейчас же собрать народное собрание. Получивши телеграмму от Петровской, я бросился разыскивать Григория Ивановича, который работал в то время токарем в мастерской у местного агронома Скадченко. По ошибке я попал в другую мастерскую и встретил там эсера, который работал у горна. Я прочел ему телеграмму и был чрезвычайно поражен, что телеграмма на него не произвела никакого впечатления. Он как-то безнадежно махнул рукой, что-то процедил сквозь зубы, вроде: «да, это очень интересно» и принялся ковать раскаленную полосу железа. Разыскал я Григория Ивановича Петровского к часам 9 утра. Когда я читал ему телеграмму, с лица Григория Ивановича не сходила скептическая улыбка. Он спросил меня, когда я окончил читать телеграмму: «Не провокация ли?», но когда я сказал, что подпись «Домна Петровская», Григорий Иванович бросился вместе со мной оповещать ссыльных. На дворе встретили «хозяина» Скадченко. Шумливый и крикливый Скадченко замахал руками на Петровского: «Куда же вы?». Мне помнится, Григорий Иванович ему ответил: «Запирай лавочку, хозяин, кончай работу, больше я работать не буду у вас».
    Мы решили тотчас же устроить собрание серьезных социал-демократов, а два товарища отправились закрывать магазины и государственные учреждения. Всюду прочитывали полученные нами телеграммы. Надо сказать, что растерянность была очень большая. Несмотря на то, что ссыльные были людьми неизвестными, владельцы магазинов тотчас же закрывали свои предприятия. Мы встретили на улице полицеймейстера Рубцова. Он необычайно любезно с нами раскланялся, невидимому, уже зная о содержании полученной нами телеграммы. Часам к одиннадцати мы, социал-демократы, собрались и постановили обратиться к населению с изложением событий, насколько они нам были известны по телеграмме Петровской (других известий у нас не было), объявить вечером собрание в местном «благородном собрании» (более обширное помещение было занято в этот вечер спектаклем, шел «Доктор Штокман» — Ибсена). Решили выпустить обращение к солдатам местного гарнизона. Н. Е. Олейников, один из совладельцев типографии и соредакторов местной газеты (в то время он не входил еще официально в нашу социал-демократическую группу), самостоятельно отпечатал листовку с призывом к населению собраться. Мы решили обратиться к эсеровской ссыльной группе с предложением координировать наши действия, так как мы, ссыльные в Якутске, составляли все же ничтожную группу и могли бы быть раздавлены в случае, если бы реакция попыталась действовать более решительно. Эсеры также собрались. Они в течение нескольких часов прели и решили, что наше воззвание для них неприемлемо, что оно чересчур революционное и что к солдатам нельзя сейчас обращаться, что народное собрание созывать опасно, что вряд ли на него кто-нибудь придет, кроме учащихся. Они предложили: «прощупать настроение обывателя», во время спектакля в приказчичьем клубе выйти после первого акта «Доктора Штокмана» и сообщить о полученной телеграмме. Наша попытка напечатать листовку в типографии (главною роль играли в ней эсеры и местные либералы якуты) встретила сопротивление со стороны эсеров, и мы вынуждены были это сделать, так сказать, явочным порядком. Особенно колебалась эсеровская верхушка. И неудивительно: такие как П. А. Куликовский, который впоследствии сделался генералом в армии Пепеляева во время белогвардейского восстания, такие «революционеры, как Сабунаев или Соловьев, впоследствии колчаковский комиссар, или местный миллионер Эверестов, конечно, ничего, кроме неверия в революцию, вынести не могли. Панкратьев, например, которого эсеры предлагали ввести в Революционный комитет, уверял, что через пять дней наступит реакция, что все будет как в 1905 году, что ничего из этой революции не выйдет.
    Однако собрание состоялось при переполненном буквально до отказа небольшом зале, куда вместилось человек 400-500 плечом к плечу. Трудно передать энтузиазм, который охватил якутскую массу. С этого собрания я отправился в клуб приказчиков, где шел «Доктор Штокман». Днем расклеены были по улицам объявления, подписанные иркутским генерал-губернатором Фон Пильцем, где население предупреждалось не слушаться злонамеренных людей, не собираться, «так как такие собрания могут иметь нежелательные последствия». Такие же объявления были вывешены за подписью городского головы — местного кулака и живодера, Пашки Юшманова. Когда я вышел на сцену перед вторым или третьим актом, я увидел в передних рядах всю местную знать, начиная от вице-губернатора барона Тизенгаузена и кончая городским головой Юшмановым. Я обратился к собравшимся с речью, в которой указал, что это только начало революции, что революция не остановится на этом, что она сметет весь старый порядок и что напрасно нас пытаются сейчас запугать объявлениями, чтоб мы не собирались. «Да, — заявил я, обращаясь к барону Тизенгаузену и Юшманову, — народные собрания уже начались и верно, что они будут иметь нежелательные последствия — прежде всего, конечно, для вас». Я не знаю, как себя чувствовали после этой речи Тизенгаузен и Юшманов на «Докторе Штокмане», но впечатление от сообщения на обывательскую массу, которая здесь собралась, трудно сейчас передать. Однако, нет никакого сомнения в том, что часть этой обывательской массы была просто испугана сообщением. Не нужно забывать, что ведь это был Якутск, переживший не одну трагедию ссыльных колоний, не одну смелую попытку революционеров отстоять свое право на иную жизнь. Нет никакого сомнения в том, что в этот момент перед взорами якутского обывателя прошли сцены якутской «Романовки» и ряд могил погибших в Якутске революционеров.
    В этот же вечер мы образовали Ревком, в который вошли социал-демократы и эсеры. Я сейчас не помню состава этого Ревкома, но от нас (социал-демократов), в него входили: Г. И. Петровский, Охнянский, Орджоникидзе, Кирсанова, Виленский и пишущий эти строки. На первом же заседании мы стали разрабатывать план борьбы. Нам казалось (и это вовсе не было исключено), что местные реакционеры, опираясь на маленький гарнизон и на полицию и на нашу безоружность, попытаются нас разгромить. Поэтому мы обсудили план захвата оружия, привлечения на свою сторону войска, ареста властей и контрреволюционеров. Мы решили создать «Комитет общественной безопасности». Вначале мы плохо представляли себе, во что выродится этот «Комитет общественной безопасности», но так как в Якутске нет почти никаких крупных предприятий, — самое большое из них, это маленькая электрическая станция, кроме которой были еще две-три паровые мельницы, небольшой кожевенный и мыловарный кустарные заводы; рабочие этих предприятий совместно с бывшими в городе несколькими кустарями-одиночками и составляли весь «пролетарский элемент» (если не считать чиновников), на который мы, на первых порах, могли опираться, — то о создании Совета рабочих депутатов в первое время трудно было и думать. Именно мелкобуржуазный характер якутского населения, отсутствие классовой силы, на которую мы с первых же дней могли опереться в самом Якутске и привели к тому, что общественная организация сложилась тоже мелкобуржуазная, в которой, конечно, были элементы, сочувствовавшие пролетарской революции, и которые мы обязаны были сорганизовать и впоследствии сорганизовали.
    Тем временем барон Тизенгаузен и другие чиновники решили сделать попытку отсидеться у власти. «Кто знает, может быть, через несколько дней наступит реакция, не мешает сохранить за собой места», так, по-видимому, рассуждали они.
    Мы узнали ночью, кажется, это было числа 17 (4) марта, что в областном правлении происходит заседание областного совещания по вопросу об отношении к временному правительству. Мы отправили туда делегацию, в которую вошел Г. И. Петровский. Делегация от имени Революционного комитета заявила, что она предлагает прежней царской власти немедленно отстраниться и передать власть Революционному комитету, передать туда же все средства и дела. После этого областное совещание вынесло резолюцию, в которой заявило о своей готовности лояльно служить временному правительству, что спокойному ходу жизни мешает только «кучка неизвестных, во главе с бывшим депутатом государственной думы Петровским», которая-де пытается захватить в свои руки денежные средства и т. д. Делегат от ревкома в тоже время информировал подробно телеграфистов, которые в большинстве были на нашей стороне, и мы отдали распоряжение, чтоб ни одна правительственная телеграмма не отправлялась без нашего разрешения. Поэтому телеграмма барона Тизенгаузена была задержана, а вместо нее была послана наша телеграмма с изложением положения дел.
    Можно ли считать ошибкой, что мы решились «взять власть в свои руки»? Конечно, иное дело, — положение где-нибудь в Ленинграде или Москве, где партия сейчас же могла опереться на рабочие массы, а другое дело, положение ссыльных где-то у полярного круга, где они могли быть раздавлены в течение нескольких часов. А иного пути «взять власть в свои руки» кроме того, который мы в то время применили, у нас не было. Мы не могли действовать иначе в Якутске, как в «коалиции» с эсерами на первых порах. Кажется, на другой день утром на многолюдном «народном собрании» (клуб приказчиков вмещал до 800-900 человек) мы осветили перед населением события последних дней и поставили вопрос о том, кому управлять областью. Вопрос, в сущности, сводился к тому, чье влияние более проявится для ближайшего времени, эсеровское или наше. Мы решили, что мы не можем устраняться от власти, поэтому мы считали возможным, что Г. И. Петровский возьмет на себя управление областью. На этом собрании он и был выбран управляющим областью.
    Да, конечно, такого своеобразного положения не занимали большевики в других местах, но ведь нигде большевики и не находились в таком положении, как наша якутская группа ссыльных. Об этом избрании Петровского мы сообщили в Иркутский комитет общественной безопасности. Салтыков снесся с временным правительством, и оно утвердило Петровского в роли уполномоченного по Якутской области. Однако, это вовсе не значит, что Г. И. Петровский был агентом временного правительства; действовал он не по указаниям правительства Львова, а по указаниям нашей организации. И если он сделал какие-нибудь ошибки, то это были по большей части ошибки всей нашей организации.
    На другой день с утра опять происходило народное собрание в битком набитом клубе приказчиков. У власти все еще формально (это было уже числа 18-19 марта) [* Я не вполне уверен в точности дат, а документов никаких у меня под рукой в настоящее время нет.] — сидел барон фон Тизенгаузен (другой «фон», губернатор Витте уехал перед этим из Якутска). Ночью комитет постановил отправить делегацию в казармы. В казармы отправился я с эсером Куликовским. Мы собрали солдат, рассказали им о происшедшей революции и призвали их присоединиться к ней. Начальник местного гарнизона (кажется, Попов), старый служака, заявил, что он будет служить временному правительству, что он будет вместе с солдатами. Когда мы вернулись и доложили об этом (через несколько времени должна была прийти делегация от солдат), на народное собрание явился барон Тизенгаузен. Он попросил слова и заявил, что «сегодняшний день является счастливейшим днем в его жизни (стало известно, что временное правительство утвердило Петровского), когда он, всегда стоявший на стороне народа, может передать ненавистную ему, навязанную ему царским правительством, власть народному избраннику». А через некоторое время явилась депутация от солдат местного гарнизона, которая заявила, что они будут верно служить революции. С этого момента можно считать оконченной борьбу с официальными агентами царской власти и начало использования государственного аппарата власти как Комитетом общественной безопасности, так и нашей социал-демократической группой.
    Была ли ошибка в том, что мы согласились на это? Конечно, если бы мы, большевики, заявили, что мы не должны участвовать в такой организации, как Комитет общественной безопасности (между прочим, не только в ссылке, но и в целом ряде городов Европейской России в таких комитетах большевики участвовали), мы остались бы ничего незначащей, не имеющей никакого серьезного влияния на ход дальнейших событий в Якутске я в Якутской области группой людей. Мы считали необходимым активно принять участие в строительстве новой Якутии, пользуясь для этого аппаратом государственной власти. В известной степени мы можем сказать, что мы «взяли власть в свои руки» в начале марта 1917 года, не имея еще организованной классовой силы, в расчете на то, что мы эту классовую силу — якутскую бедноту, хамначчитов якутских, — сорганизуем, используя аппарат государственной власти: почту, телеграф, денежные средства и т. д.
    Что же мы сделали, пользуясь этим аппаратом? Не нужно забывать, что дело происходит в Якутской области, раскинутой на громадных расстояниях, с населением, которое находилось до этого под властью якутских тойонов-богачей, родовитых князьков, кулаков. Именно тойоны выдвинули из своей среды якутскую интеллигенцию, и первыми нашими шагами было поэтому сделать попытку вырвать якутскую массу из-под власти тойоната. Мы созвали в марте первый съезд якутов и крестьян. Я сейчас не помню в точности порядка дня этого съезда, но одним из важнейших вопросов поставили мы вопрос земельный, и в этом вопросе мы, — это я должен подчеркнуть особенно, — не были еще достаточно решительны, именно потому, что не создали серьезной организованной силы для проведения радикальных мер в жизнь. Мы проводили на этом съезде решение о национализации земли и о более правильном ее распределении (таким образом поставили вопрос о конфискации земли у тойонов); мы организовали комитет якутской бедноты; создали первую революционную литературу на якутском языке, издали несколько листовок об организации «союзов якутской бедноты», с разъяснением целей и задач. Один из участников моего нелегального подпольного кружка молодежи, Платон Слепцов [* Между прочим, Платон Слепцов и Максим Амосов были лучшими ораторами из якутской молодежи, с первых же дней революции определившиеся, как большевики, что имело громадное влияние на якутскую массу.], составил нечто в роде якутского революционного гимна и перевел на якутский язык Интернационал (или Марсельезу?). Мы провели на съезде отделение церкви от государства и ряд решений по национальному вопросу в духе нашей большевистской программы. И даже теперь, прочитывая случайно сохранившиеся отрывки наших тогдашних статей в якутских газетах, я с удовлетворением должен признать, что мы стояли на правильной линии в этих вопросах. У меня сохранилась статья, которую я писал 27 марта (9 апреля) 1917 г., приветствуя первый съезд якутов и крестьян, по поручению Якутского комитета нашей партии.
    «Мы убеждены, — писал я, — что якутский народ использует добытую свободу именно для того, чтобы развить все свои силы в дружном, братском союзе с народами России. Отныне он не инородец, отныне он свободный гражданин...
    В Якутской области живут, кроме якутов, тунгусы, ламуты, орочоны, (все племена тунгусские), юкагиры, чукчи. Их меньшинство по сравнению с якутами; и было бы недостойным свободного якутского народа, если бы он для этих «малых народностей» не создал таких лее условий гражданского и политического развития, какие он может создать для себя, если бы он не обеспечил им возможности использовать эту полноту прав. Не надо забывать, что эти племена еще более разбросаны, еще менее культурны, что это население почти поголовно неграмотно. Если бы свободный якутский парод по отношению к ним не выполнил всего того, что он сделал для самого себя, то он погубил бы дело свободы, тогда на защитников свободы обрушились бы все темные силы; тогда снова гнет национальный и сословный и всякие иные воцарились бы в стране».
    Таким образом, первое, для чего мы использовали аппарат государственной власти, — было помочь якутской бедноте организоваться. Мы разослали около 10 наших товарищей на места для разъяснения нашей программы, для организации местных групп, агентур и союзов якутской бедноты, для того, чтобы помешать якутским тойонам захватить в свои руки организовавшиеся на местах революционные комитеты и комитеты общественной безопасности.
    В Якутском губернском комитете общественной безопасности происходила также открытая борьба, в которой от времени до времени прорывались резкие большевистские ноты, звучавшие диссонансом в обывательском отношении к временному правительству. Такими выступлениями были выступления нас, большевиков, по поводу создания коалиционного правительства. Мы решительно были против приветствия коалиционному правительству и указывали на то, что вхождение Чернова и Церетелли в правительство помещиков и капиталистов ни в какой степени не соответствует интересам революции. Не имея абсолютно никаких указаний из центра, мы правильно оценили положение, поддерживая в то время лозунг социалистического правительства против меньшевиков и эсеров, которые стояли за поддержку коалиционного правительства. Такая же стычка была у нас на этот раз с эсерами и со всей прочей братией до вопросу о 8-часовом рабочем дне, где эсеры доказывали, что в сельском хозяйстве ни в каком случае нельзя декретировать 8-часовой рабочий день. Чтобы отстоять наше требование, мы организовали союз сельскохозяйственных рабочих и батраков, созвав для этого собрание батраков русских и якутов в одном из богатейших сел, около самого Якутска, именно в селе Морхе. Эсеры в противовес этому сорганизовали союз сельских хозяев. Лучшей иллюстрации классовой природы эсеров не надо было ни до, ни после.
    Стоит остановиться на выборах в городскую думу, где мы сделали, по-моему, ошибку, войдя в блок с эсерами. Это был «социалистический блок» всех социалистических партий, куда присоединились еще национальные группы — мусульманская и еврейская. Этот социалистический блок и победил на выборах. Это были первые выборы в городскую думу на основании закона, который мы сами составили. Избирательным правом пользовались мужчины и женщины, начиная с 18 лет. Такого демократического закона не выработала, кажется, ни одна организация в то время. Каково было, однако, наше удивление, когда в день выборов появились листки другой группы — союза домовладельцев, в которых значились имена эсеров [* Мы свои имена сняли с этого списка, как только узнали, что кое-кто из нас для популярности списка внесен в него.]. Выяснилось, что эсеры застраховали себя, на всякий случай, другим блоком и с союзом домовладельцев; на случай, если провалится социалистический блок, они проходят союзом домовладельцев. Такого политического разврата, такого политического проституирования мы не могли себе представить. Больше того, как только выборы закончились, как только собралась первая городская дума, эсеры порвали социалистический блок и вошли в блок с союзом домовладельцев. В этом для нас уже но было ничего удивительного после того, как эсеры прошли по двум спискам.
    Борьба с эсерами, вначале еще довольно мягкая, принимала все более и более острые формы. Эсеры захватили в свои руки аппарат милиции. Здесь действовал В. Н. Соловьев [* Впоследствии был колчаковским уполномоченным и был казнен при Советской власти после переворота.] и Д. Клингоф [* Впоследствии перешел в партию большевиков и работал в органах ЧК в Сибири.]. Но надо отметить опять-таки своеобразные условия Якутска. Меньшевики большей частью действовали с нами, с большевиками, эсеров не поддерживали, и грань между социал-демократами-меньшевиками и эсерами была до конца нашего пребывания в Якутске (эти традиции сохранились и позже, благодаря своеобразным условиям) чрезвычайно резка, чего не было в других местах.
    Это не значит, что внутри нашей группы мы были также едины с меньшевиками. Наоборот, у нас происходила резкая принципиальная борьба. По вопросу о войне мы неоднократно выступали на открытых собраниях с выяснением наших различных точек зрения, а также по вопросу о коалиционном правительстве. Когда приехал в Питер Ленин, мы постановили послать приветственную телеграмму Ленину; меньшевики сейчас же внесли предложение «и Плеханову». В этом, конечно, сказалось противоречие, возникшее из нашего объединенного существования. По вопросу о будущем съезде партии наша организация раскололась пополам. Как-то было созвано общее собрание якутских ссыльных, присутствовало около 200 человек, — обсуждался вопрос о том, надо ли ссыльным пользоваться льготами, предоставленными им временным правительством по воинской повинности в виде отсрочки. Я выступил от имени большевистской группы и заявил, что совершенно не понимаю, как это оборонцы рассуждают об отсрочке, раз они стоят за войну до победного конца, — они должны идти немедленно в бой. Я же лично думаю, что нам, социалистам, нельзя так относиться к этой войне, что нам нужно сейчас начать создавать социалистические красные легионы, которые поставили бы себе задачей продолжение пролетарской революции. «Ибо, — говорил я, — нет никакого сомнения в том, что временное правительство попытается использовать армию для удушения революции».
    Не могу сейчас припомнить, когда организовался Якутский Совет рабочих и солдатских депутатов, — во всяком случае он организовался значительно позднее, в апреле, уже после того, как была создана организация якутских рабочих, союз сельскохозяйственных рабочих, сорганизовалась трудовая коммуна из бывших уголовных ссыльных под руководством анархиста Якова Бука. Эта трудовая коммуна, между прочим, имела большое моральное влияние на несколько сот уголовных ссыльных, бывших в самом Якутске и несколько тысяч уголовных ссыльных, разбросанных по Якутской области. Как видите, и здесь своеобразные условия якутской жизни вынудили нас включить в состав совета рабочих и солдатских депутатов элементы, которые, кажется, нигде не входили в эти организации. Совет рабочих и солдатских депутатов наша организация взяла в свои руки и надо сказать, что еще до того, как был поставлен вплотную и всерьез вопрос о переходе власти в руки Советов рабочих и солдатских депутатов, эту попытку мы осуществили в Якутске, — так что и в этом вопросе мы стояли на более правильной большевистской линии.
    Были ли у нас ошибки? Конечно были. Смешно было бы их отрицать. Первой и главной ошибкой я считаю то, что мы не связались с центральным комитетом нашей партии. По правде, это было очень трудно, но при желании мы могли бы это сделать. Мы этого не сделали. Однако, я должен сказать, что и (Бюро) ЦК не сделал никакой попытки связаться с нами. Адрес Петровского был прекрасно известен бюро ЦК. И если уж верно то, что говорит Шляпников в цитированной части второго тома «Семнадцатого года», что наши ошибки использовались прибывшими в Петербург и Москву эсеровскими и меньшевистскими ссыльными против Петербургского комитета, против бюро ЦК и против позиции «Правды», то ведь самое простое дело было бы по телеграфу дать нам те или иные директивы. Я должен отметить, что до нашего отъезда, т.-е. до второй половины мая 1917 года, мы не получали ни одной директивы, ни одного указания от нашего бюро ЦК [* Уже после того, как я сдал воспоминания о событиях в Якутске февраля - мая 1917 г., я узнал от тов. Гр. Ив. Петровского, что им была послана в ЦК партии телеграмма от Якутской группы с.-д. с просьбой дать директивы по ряду вопросов. Ответа мы не получили. Я про этот факт забыл. Таким образом, признавая, что у нас вообще были ошибки в то время, я должен снять обвинение, которое я признал в своей статье правильным: что мы не сделали попытки связаться с ЦК. О получении этой телеграммы от нас, якутян, вспоминает и тов. Голощекин. А, может быть, и ЦК нам ответил, да мы не получили ответа: ведь в то время начиналась двухмесячная якутская распутица, отрезавшая нас от всего мира.].
    Второй ошибкой я считаю то, что мы с самого начала не раскололись с меньшевиками. Конечно, тогда мы не могли бы использовать так своего положения в Якутске, как мы использовали его для дела организации якутских масс, якутской бедноты, для нашей пропаганды (мы издавали социалистическую газету, издали несколько листков; местный орган Комитета общественной безопасности был также в наших руках). Однако то, что мы были с меньшевиками в одной организации мешало нам развернуть нашу принципиальную линию. Вот почему я считаю теперь, что это было ошибкой.
    Третьей ошибкой я считаю блок наш с эсерами во время выборов в городскую думу. Нам незачем было гнаться за преобладанием нашего влияния в городской думе. Мы должны были учитывать, что этим блоком с эсерами мы себя компрометируем политически.
    Четвертой нашей ошибкой было то, что мы не использовали, например, целиком своего положения в смысле проведения гораздо более радикальных мероприятий по земельному вопросу.
    С нашим отъездом из Якутска во второй половине мая в Якутске почти не оставалось большевиков. Во главе Совета рабочих и солдатских депутатов оставался П. Ю. Перкон, во главе Комитета общественной безопасности — эсер В. Н. Соловьев. В будущем депутатом учредительного собрания от Якутской области был намечен Г. И. Петровский. После июльских дней меньшевики во главе с В. Д. Виленским, бывшим тогда меньшевиком, провели постановление о лишении Петровского кандидатских полномочий, как скомпрометировавшего себя в столь «позорном» выступлении. В этом случае меньшевики в Якутске поддались целиком антипролетарским настроениям.
    По дороге в Иркутск, уже на пароходе, мы почувствовали себя освобожденными не только от Якутского плена, но и от той своеобразной партийной дисциплины, которая связывала нас в объединенной Якутской организации. Везде, где мы были по дороге, мы, большевики, выступали с защитой своей большевистской линии против находившихся с нами меньшевиков [* Но могу не вспомнить об одном курьезе в Нахтуйске: когда пароход остановился, мы переправились на другую сторону в поселок Мачу, где комиссаром был какой-то эсер. Мы вышли на берег с пением Марсельезы (тогда еще пели русскую Марсельезу больше чем Интернационал). Присутствовавшие на берегу местные ссыльные заявили нам, что здесь петь Марсельезу нельзя. Мы были очень удивлены и спросили о причине. Нам сказали, что в этой песне есть слова возбуждающие одну часть населения против другой («бей, губи их, злодеев проклятых»). Нас это и возмутило и рассмешило, так далеко пошли эсеры в услужении буржуазии уже в то время, и мы еще более задорно пропели Марсельезу на берегу Лены к ужасу эсеровских охранителей гражданского мира.].
    Особенно в Иркутске мы должны были окончательно и резко отмежеваться от меньшевиков. Я сговорился с товарищем Анатолием — М. Трилисером, членом Иркутского комитета, об устройстве большого собрания в театре Гиллера по вопросу о войне. Перед этим я выступал на большом собрании, созванном бывшим эсэром Краковецким для организации маршевых рот на помощь подготовлявшемуся тогда июньскому выступлению. Речь моя в этом собрании прозвучала неожиданным совершенно диссонансом. Краковецкий и другие пытались помешать мне окончить речь, но солдатская масса этого не позволила. Еще более, резким было мое выступление на вокзале, когда отправлялись эти маршевые роты. Я забрался на железную решетку против самых вагонов, где шла посадка солдат и выступил с резкой антимилитаристической речью. На всякий случай около меня была небольшая группа большевиков. Я помню, как несколько офицеров пытались стащить меня с этой решетки за ноги. Я отбивался ногами и в то же время продолжал говорить перед солдатской массой, которая жадно, внимательно и сочувственно слушала меня. В театре Гиллера, где я выступил с речью, мне пришлось столкнуться с меньшевиками вплотную. Во всех выступлениях по поводу войны Г. И. Петровский был неизменно со мною. Он был стойким и примерным большевиком. Я не думаю, чтобы поведение Петровского в Якутске действительно давало повод кому-нибудь для борьбы с линией Центрального Комитета, с линией «Правды». Я никогда ни от кого не слыхал после моего приезда из ссылки, чтобы кто-нибудь где-нибудь ссылался на якутских большевиков в доказательство неправильной позиции большевистской линии.
    Если и были в нашем поведении ошибки (мне кажется, что я их отметил вполне беспристрастно и полно), то не следует забывать, что в нашей якутской работе есть и определенные заслуги. Мы организовали якутскую бедноту; мы заложили основу для нашей организации среди якутского населения; мы первые создали социалистическую литературу на якутском языке; мы разгрузили якутскую область от массы уголовных-ссыльных; мы выдвинули первых организаторов большевиков из среды якутской молодежи; мы созвали первый съезд якутов и крестьян, на котором выделили, сорганизовали бедняцкие пролетарские элементы; мы еще до октябрьского переворота провели ряд решений, предвосхищавших линию нашу после Октября. К сожалению, отсутствие под рукой документов не позволяет мне более подробно осветить эту нашу работу.
    Ем. Ярославский.
    /Пролетарская Революция. Испарт. Отдел Ц.К.В.К.П.(б.) по изучению истории Октябрьской революции и В.К.П.(б.). № 3 (50). Март. 9-й год Диктатуры Пролетариата. Москва – Ленинград. 1926. С. 218-239./