вторник, 5 июля 2016 г.

Сяміраміда Шмаравідла. Чарнігаўскі Ромась у Якуцкай вобласьці. Койданава. "Кальвіна". 2016.



    Міхась Антонавіч Ромасеў (Ромась) – нар. каля. 1860 г. /Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Т. 2. Вып. 3. Москва. 1931. Стб. 1352./, 27 кастрычніка 1858 г. /Меламед Е. И.  По следам героев В. Г. Короленко. // Короленківський збірник: Наукові статті та матеріали. Харків. 2006. С. 48./, 2 лістапада 1858 г. /Сивцев-Суорун Омоллон Д. К.  Черкехский мемориальный музей «Якутская политическая ссылка XIX - начало XX вв.». Якутск. 1999. С. 53./, у 1859 г. / Малютина Т.  Из жизни М. А. Ромася в Сибири. // Сибирь. № 3. Иркутск. 1977. С. 117./ у павятовым месьце Казялец Чарнігаўскай губэрні Расійскай імпэрыі, у сям’і мешчаніна, (у сям’і ўнтэр-афіцэра жандарскага палка).
    Калі Антон Ромасеў выйшаў у адстаўку, то ён перавёз сваё сямейства ў с. Парафіеўку Барзьнянскага павету Чарнігаўскай губэрні, дзе пачаў працаваць кавалём. Міхась жа паступіў у павятовую вучэльню ў Барзьне, дзе правучыўся два гады, але пасьля сьмерці бацькі ягоная маці аддала яго ў шавецкую майстэрню, а потым у крамку.
    У канцы 1870-х гг. служыў змазчыкам на Кіева-Брэсцкай чыгунцы ў Кіеве, дзе далучыўся да рэвалюцыйнага руху. У 1879 г. ўдзельнічаў у сходах Кіеўскага рэвалюцыйнага гуртка М. Папова, распаўсюджваў сярод чыгуначных работнікаў нелегальную літаратуру. 23 сьнежня 1879 г. быў затрыманы жандарамі на станцыі Казятын Бярдычаўскага павету Кіеўскай губэрні і пры пяротрусе ў яго выявілі забароненыя кніг,і атрыманыя ім ад М. Падрэўскага.
    З прычыны маладосьці ён не быў аддадзены ваеннаму суду, а па распараджэньні кіеўскага генэрал-губэрнатара ад 3 ліпеня 1880 г. быў прызначаны да высыланьня з Кіева ў Валагодзкую губэрню
    28 жніўня 1880 г. Цьвярское губэрнскае праўленьне завяло справу на “политического Михаила Антоновича Ромасева”, за прыналежнасьць да сыцыяльна-рэвалюцыйнай партыі, які знаходзіўся пад наглядам паліцыі ў Валагодзкай губэрні, адкуль высылаўся ва Ўсходнюю Сыбір. Знаходзячыся перад высылкаю ў Вышневалоцкай перасыльнай турме № 2, куды прыбыў 25 жніўня 1880 г., і ўтрымоўваўся да сакавіка 1881 г., калі адмовіўся (разам з А. Аптэкманам, А. Арловым, А. Паўлавым, П. Бурыётам) ад прыняцьці прысягі на вернасьць новаму імпэратару Аляксандру III, пры чым ўсе яны матывавалі сваю адмову тым, што “пазбаўлены права ў абыход суду адміністратыўным парадкам, а таму не лічаць патрэбным прысягаць”. Гэтая адмова паслужыла повадам, па распараджэньні міністра ўнутраных спраў Лорыс-Мелікава, да высылцы ў Якуцкую вобласьць.
    18 ліпеня 1881 года Міхась прыбыў ў Краснаярск і быў прызначаны пад нагляд паліцыі ў Мінусінск, але у верасьні 1881 г. ён, разам з Абрамам Шыханавым, зьдзейсьніў уцёкі, “з валізаю ды пяцідзесяцьцю рублямі грошаў”. У багатольскім шынку ён набыў у нейкага бадзягі за тры рублі хфальшывае пасьведчаньне на жыхарства на імя старшага ўнтэр-афіцэра Аляксандра Сяргеева, звольненага ў запас, аднак у кастрычніку 1881 г. быў затрыманы ў акруговым месьце Цюкалінск Табольскай губэрні.
     3 сьнежня 1881 г. Міхась быў дастаўлены ў Краснаярск, а 16 сьнежня 1881 г. адпраўлены ў Іркуцк, дзеля далейшай адпраўкі ў Якуцкую вобласьць.
    Міхась Ромасеў быў уселены ў 3-ці Балагурскі насьлег Батурускага ўлусу Якуцкай акругі Якуцкай вобласьці, у 15 вёрстаў ад Амгі, дзе пасяліўся разам з Аляксандрам Паўлавым. Па пастанове Асобай нарады ад 10 траўня 1882 г. тэрмін ссылкі яму быў акрэсьлены ў 4 гады, пачынаючы ад 9 верасьня  1881 г.

    У ссылцы Міхась пазнаёміўся з Уладзімерам Караленкам, які быў сасланы на паселішча ў слабаду Амга і часта яго наведваў. У апавяданьні “Марусіна заімка” Караленка вывеў Ромася пад назвай «прыродны ўкраінец», ды таксама зрабіў яго героем апавяданьня «Мастак Алымаў».
    За адлучкі з места прылічэньня Ромасеў адседзеў каля месяца ў Якуцкім астрозе а затым быў пераведзены ў 1-шы Быжыгажынскі насьлег Намскага улусу Якуцкай акругі, адкуль пісаў “што для ежы тут няма анічога, акрамя сьмярдзючай рыбы, так званай “сымы”, а ўсё астатняе прыходзілася пакупаць ў 30-40 вёрстаў ад жытла, кожны раз прыплачваючы і атрымліваючы дапамогі усяго толькі 6 р. у месяц”. /Кротов М. А.  Якутская ссылка 70-80-х годов. Исторический очерк по неизданным архивным материалам. Москва. 1925. С. 213./
    У 1884 г. па заканчэньні тэрміна пакараньня Ромасеў выехаў у Кіеў, пражываў у Арле, ад 1888 г. у Казанскай губэрні, дзе зноў заняўся рэвалюцыйнай прапагандай, дзеля чаго адкрыў крамку ў сяле Краснавідаве Свіяскага павету Казанскай губэрні. Там жа пазнаёміўся з Аляксеем Максімавічам Пешкавым (Горкім), ажаніўся на ягонай каханцы Марыі Сьцяпанаўне Дэрэнковай (1865-1930), якая працавала ў ягонай крамке, але праз кароткі час з ёй расстаўся. Марыя, як і Міхась, зрабілася пэрсанажам аповесьці М. Горкага “Мае ўнівэрсытэты”. 6 сакавіка 1929 г. за самаадданую фэльчарскую працу ёй было нададзенае званьне “Героя Працы” Башкірскай АССР.
     У 1892 г. Ромасеў у Саратаве, разам з аднадумцамі, далучыўся да стварэньня партыі “Народнае права”, ды па справах партыі наведваў Слуцк, Брэст-Літоўскі, Варшаву ды Смаленск. У лютым 1894 г. ён прывёз у Смаленск таемную друкарню, але 21 красавіка 1894 г. пры разгроме партыі быў арыштаваны і прыцягнуты да дазнаньня. Утрымоўваўся ў Доме папярэдняга зьняволеньня ды ў Трубяцкім павільёне Петрапаўлаўскай крэпасьці. Па высачэйшаму загаду 22 лістапада 1895 г. справа яго была вырашаная ў адміністратыўным парадку з высылкаю у найаддаленыя месцы Ўсходняй Сыбіры на пяць гадоў.
    Пад час этапу ажаніўся з фэльчаркай Надзеяй Пятроўна Фаняковай (1869-1961), чальцом партыі “Народнае права”, унучкай дзекабрыста Івана Якушкіна, ад якой у яго было чацьвёра дзяцей.
    Па распараджэньні Іркуцкага губэрнатара, паведамленаму Дэпартамэнту паліцыі 11 сьнежня 1895 г., месцам пасяленьня “мешчаніну Міхаіла Ромасеву і дваранцы Надзеі Фаняковай” было вызначанае акруговае места Вілюйск Якуцкай вобласьці, загадваў у с. Сунтар Вілюйскай акругі мэтэаралягічнай станцыяй.
    Вярнуўся Міхась Антонавіч Ромасеў у Эўрапейскую Расію ў 1902 г., жыў у Варонежы, у 1904 году ў Седлеце, дзе атрымаў месца кладаўшчыка на будаўніцтве чыгункі, затым у Лідзе Віленскай губэрні, дзе працуючы ў багністай мясцовасьці захварэў цяжкай хвормай сустаўнага раматусу. У 1906 г. служыў у Севастопалі загадчыкам гаспадарчай часткі гарадзкой лякарні. Падчас Першай усясьветнай вайны працаваў ва Ўсерасійскім земскім зьвязе. У 1916 г. пераехаў у Адэсу, дзе і сканаў 17 чэрвеня 1920 году. 
    Літаратура:
*    Ромась Михаил Антонович. // Кротов М. А.  Якутская ссылка 70-80-х годов. Исторический очерк по неизданным архивным материалам. Москва. 1925. С. 213.
*    Пиксанов Н.  Владимир Галактионович Короленко и якутская ссылка 1881-1884 гг. // В Якутской неволе. Из истории политической ссылки в Якутской области. Сборник материалов и воспоминаний. Москва. 1927. С. 72, 80, 84-86.
*    Ромась (Ромасев) Михаил Антонович. // Деятели революционного движения в России. От предшественников декабристов до падения царизма. Био-библиографический словарь. Т. 2. Семидесятые годы. Вып. 3. Москва. 1931. Стб. 1352-1354.
*    Бик В. И.  В. Г. Короленко в Амгинской ссылке. // В. Г. Короленко в Амгинской ссылке. Материалы для биографии. Якутск. 1947. С. 40, 42, 43-45, 54, 74, 80, 83, 85, 92, 93, 95.
*    Малютина Т.  Из жизни М. А. Ромася в Сибири. // Сибирь. Литературно-художественный и общественно-политический двухмесячник. Орган Иркутской и Читинской организаций РСФСР. № 3. Иркутск. 1977. С. 117-119.
    Фонякова Н.  Друг Горького і Короленка. // Вітчизна. № 8. Київ 1983. с. 171-178.
*   Якутская область. // Короленко В. Г.  История моего современника. Книги третья и четвертая. Якутск. 1988. С. 309-314, 371-372, 380. 385, 419.
    Фетисенко О. Л.  О прототипе главного героя рассказа В. Г. Короленко «Художник Алымов». // Судьбы отечественной словесности ХI-ХХ веков. Тезисы докладов научной конференции молодых ученых и специалистов. 20-21 апреля 1994 года. СПб. 1994. С. 33-34.
    Фетисенко О. Л.  К творческой истории «Художника Алымова» В. Г. Короленко («Мещанин Романыч») // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2. В. 2. СПб. 1997. С. 69-76.
     Сивцев-Суорун Омоллон Д. К.  Черкехский мемориальный музей «Якутская политическая ссылка XIX - начало XX вв.» (историко-этнографический комплекс). Путеводитель. Якутск. 1999. С. 53.
*    Ромасев М. А. // Архивы России о Якутии. Выпуск 1. Фонды Государственного архива Иркутской области о Якутии. Справочник. Отв. ред. проф. П. Л. Казарян. Якутск 2006. С. 192, 460.
    Меламед Е. И.  По следам героев В. Г. Короленко [Из жизни Романыча]. // Короленківський збірник: Наукові статті та матеріали. Харків: 2006. С. 46-55.
    Сяміраміда  Шмаравідла,
    Койданава


                                  АВТОБИОГРАФИЯ МИХАИЛА ИВАНОВИЧА РОМАСЬ*
                                                                        1866-1927 г.
                               [* М. И. Ромась скончался в Москве 31 января 1927 г. — Ред.]
    Родился в 1866 году в Полтавской губ., Миргородского уезда; вырос на хуторе среди крестьян, принимая участие с раннего детства в земледельческом труде. Учился в сельской школе, потом в Лубенской гимназии. С пятого класса участвовал в кружках самообразования и с жадностью читал все, что доходило до Лубен из нелегальной литературы, и процессы по политическим делам. В 1885-1886 годах ходил на каникулах с товарищем «в народ» по селам и хуторам Миргородского и Хорольского уездов. С 1886 г. считал себя принадлежащим к партии «Народная Воля» и усиленно занимался химией.
    В конце 1886 г., будучи гимназистом 8 класса, попал в Екатеринодар и в начале 1887 г. был там арестован за пропаганду и организацию слесарной мастерской. В начале 1888 г. был приговорен к административной высылке на пять лет в Степное ген.-губ. и отправлен в Москву в Бутырки.
    Из Москвы со второй партией отправлен в Сибирь. В Тюмени принимал участие «в сопротивлении властям» при отправке нашей партии пешим порядком на Омск [* О «сопротивлении властям» в Тюмени см. в статье А. В. Гедеоновского «Из Петербурга в Сибирь» в № 5 (26) «Каторги и Ссылки» за 1926 г. — Ред.]. Вся наша партия была вынесена силой из тюрьмы на руках и отправлена дальше. В Омске часть нашей партии отправили на Акмолинск, а меня и других на Семипалатинск. По дороге в Павлодар была объявлена голодовка из-за грубостей и утеснений казаками; продолжалась она три-четыре дня. На третий день по прибытии в Павлодар мы все снова были арестованы по распоряжению Тобольского суда за сопротивление властям в Тюмени.
    По этому делу я в числе других был приговорен на шесть месяцев тюрьмы, не считая предварительного сидения.
    Сидя в тюрьме в Павлодаре, мы получили сведения о Якутской трагедии (расстрел товарищей-якутян в марте 1889 года). Я получил из Балаганска письмо от Грабовского, в котором он сообщал, что они, балаганцы, решили обратиться с воззванием к русскому обществу против столь дикого, безумного поведения правительства и предлагал мне организовать такой же протест среди ссыльных Семипалатинской области.
    На это письмо я ответил, что, зная, чем кончаются наши письменные протесты, думаю, что протестовать против произвола надо в России с динамитом в руках.
    Это мое письмо в Балаганске попало в руки жандармов и послужило поводом к новому аресту меня и привлечению по делу балаганцев. С юридической стороны это дело должно быть очень интересным, как образчик сибирского произвола и неправосудия. Просидел я по этому делу более трех лет в тюрьме, приговорен был Иркутским губернским судом к четырем годам каторжных работ, тогда как никто никакого обвинения мне не предъявлял и допросов не учинял. Балаганцы разослали протест, а я не только не подписывал такового, но и им не советовал подписывать, и тем не менее я был приговорен к одинаковому с ними наказанию. Балаганцы приговор Иркутского суда обжаловали в сенат; я же, считая свой приговор до того нелепым и несогласным хоть с какой-нибудь логикой, от всяких обжалований отказался, дабы не тратить попусту бумаги и слов. Сенат, пересмотрев дело, нашел приговор Иркутского суда правильным (!!), но постановил ходатайствовать о замене нам каторжных работ ссылкою на поселение в отдаленнейшие места Вост. Сибири с лишением всех прав состояния.
    Ходатайство сената было уважено, и в декабре 1892 г. меня из Павлодарской тюрьмы отправили этапом с уголовной партией на Омск, Томск, Иркутск. В конце августа или начале сентября из Иркутска я был отправлен с уголовной же партией на Якутск. После длинной дороги пешком, на паузках и, наконец, на санях я в конце октября или начале ноября 1893 г. прибыл в Якутск.
    До приезда в Якутск я не имел о Вилюйске никакого понятия, кроме того, что туда, как в место наиболее гиблое, откуда возвратиться в Россию невозможно, был сослан Чернышевский.
    В Якутске я прожил недели 2-3, и здесь товарищи уже более подробно меня ознакомили с Вилюйским округом. А. Н. Шехтер (Минор) сама была там в тюрьме, вернулась оттуда не так давно и рассказывала о нем без ужаса.
    От Якутска до Вилюйска 700 верст на северо-запад; летом сообщение только верхом (колесной дороги нет), зимой на санях.
    Дорога зимой занимает 7-8 дней и тянется все время лесом и озерами. Почта туда отправляется 1 раз в месяц. Телеграф в то время доходил только до Витима.
    Абсолютная тишина и пустынность дороги производят на новичка сильное впечатление. В самом Вилюйске я застал в ссылке Гаврилова с женой и теткой, а в округе — моих однопроцессников: Грабовского, Кранихфельда, Улановскую и административно-ссыльного Лонского. Последние жили на Нюрбе в Мархинском улусе, за 300 верст от Вилюйска на запад.
    Чем и как жили эти ссыльные до меня?
    Гавриловы в Вилюйске вели довольно замкнутый образ жизни без особой материальной нужды: он возился с фотографией, она же изредка имела акушерскую практику и тем поддерживала связи с обывателями. Кранихфельд и Улановская выстроили себе избу, получили земельный надел и бились над созданием своего хозяйства, поддерживая связь с соседями-скопцами; Грабовский жил с Кранихфельдами, очень скучал, вел довольно оживленную переписку с Сигидой, Якубовичем и многими другими товарищами, писал много стихотворений на украинском языке, переписывался с И. Франком и Павликом в Галиции и тосковал, тосковал по Украине без конца.
    О Лонском я мало знаю, но он жил тоже на Нюрбе, поселившись там раньше Кранихфельдов, был частым у них гостем и близко, кажется, сошелся со скопцами, как хорошими хозяевами и самым культурным элементом в окружности.
    Узнав о моем приезде, Грабовский, как земляк и приятель с Москвы, поспешил приехать в Вилюйск. Он склонял меня переехать к ним на Нюрбу и вести земледельческое хозяйство (я в ссылке славился как землероб), но я, не имея абсолютно никаких средств, кроме казенного пособия, и ознакомившись из его же слов с условиями ведения хозяйства Кранихфельда, отказался от этого предложения, тем более, что вновь назначенным в Вилюйск исправником Кочаровским мне была обещана работа в Вилюйске. Тогда и Грабовский перебрался в Вилюйск. В конце февраля я, действительно, получил от Кочаровского предложение сделать описание Вилюйского округа по отчетам инородческих управ за 1893 год.
    Я охотно взялся за эту работу, и она у меня поглотила все время до половины июня. Работа была интересная, материал, довольно обширный, давал мне сразу полное представление о положении Вилюйского округа во всех отношениях. Наши беседы приобрели интерес и отвлекали мысли от угнетающих представлений о своей оторванности от жизни.
    Грабовскому они давали материал для корреспонденций в «Тобольский Листок» и «Восточное Обозрение».
    Летом 1894 г. я поехал в Сунтарский улус для личного ознакомления с инородческими управами и инструктирования писарей управ по составлению отчетов. По дороге прожил некоторое время у Кранихфельда, познакомился с Лонским и побывал у скопцов. Якуты везде встречали меня очень радушно, кормили все время дикими утками, тут же при мне застреленными. Надо заметить, что якуты живут не селениями, а, я бы сказал, небольшими хуторами у озер; 2-3, много 5-6 юрт — вот и все поселение. Тут у них покос и рыбная ловля — главные источники жизни. Богатство якута заключается в скоте, а для скота нужно сено. Хлеба якуты почти не сеяли, и, я думаю, больше 50% населения во всю свою жизнь хлеба не пробовало. Мясо, рыбу якуты ели без хлеба, и в моем путешествии я наибольшую нужду испытывал именно в хлебе, хотя и запасся на дорогу сухарями. Обращение денег в мое время было весьма незначительно — в дорогу надо было брать чай кирпичный, купцы брали водку и другую мелочь, но не деньги. У туземцев много серебряных вещей и украшений, отчасти покупные, а частью местного изделия, по виду не особенно высокопробного. Езда только верхом — колесных дорог нет, и колеса якуты не знают. Поездка моя по округу продолжалась больше 2 месяцев. Вернулся в Вилюйск в августе. Во время поездки познакомился с жизнью якутов, обычаями, отношением их к уголовной ссылке и русским вообще.
    В Сунтарском улусе один довольно богатый якут предложил мне взять его внука в ученики. Этот якут не имел определенного задания, к чему нужно готовить своего внука, но склонялся больше к мысли об определении его в фельдшерскую школу.
    Ученик мой уже окончил в своем улусе русскую начальную школу (в каждом улусе при управе имелась школа и интернат). Проучившись в ней 6 лет, он умел кое-как говорить по-русски, писать и читать. Ученики в этих школах вообще за 6-8 лет выучивались механически читать, не понимая совершенно прочитанного; и довольно красиво писать, хотя совершенно безграмотно (надо заметить, что якуты вообще народ очень способный к графическим искусствам).
    В сентябре мы приступили с ним к регулярным занятиям. Осенью 1894 года приехал в Вилюйск Дулемба, в 1895 году — Юделевский с женой, а по зимней дороге: Махайский, Шетлих, Кассиуш и Ананьев, позже Хинчук с женой; в 1896 году шлиссельбуржцы — Мартынов и Шебалин, после них Иванов, Айзенштат с женой, Белецкий, Ромась, Ранякова [Фонякова] и др.
    Словом, колония наша все пополнялась и пополнялась и чуть не целиком оседала в Вилюйске. В округ уехали только Ананьев в Сунтарский улус и Ромась с Раняковой [Фоняковой] в Мархинский на Нюрбу. Состав колонии подобрался на редкость хороший. Имена шлиссельбуржцев, имя Махайского, Юделевского были далеко известны и до революции не только в России, но и за границей. Вся колония без исключения жила на редкость дружно, объединенно.
    Все мы там сидя находили много себе занятий: кто давал уроки, кто работал в архиве, кто брался за всякую работу, но все мы жили дружно и никто особенно материально не бедствовал. Один Махайский, человек великого ума и кристально чистой души, сразу по приезде набросился на книги, отказался от всякой работы и помощи ему; он материально наиболее нуждался. Частенько, особенно зимой, мы сходились в той или другой квартире, и тут затевались споры и бесконечные разговоры. Юделевский и Махайский, изучавшие Маркса, часто не сходились во взглядах на толкование того или другого из его положений. Кассиуш, побывавший в австрийских и германских тюрьмах и лично знакомый с тамошним рабочим движением, часто вносил поправки из практики жизни.
    Мы, народовольцы, в их спорах были слабы, но, конечно, не молчали. Так проходило время, не внося диссонансов в нашу среду. Мои занятия по составлению годовых обзоров округа и участие в составлении разных докладов о нуждах округа часто обсуждались в товарищеских беседах.
     С администрацией (исправником Кочановским) и обывателями у нас были наилучшие отношения. Корреспонденциями в «Восточном Обозрении», личным воздействием на Кочаровского мы. бескорыстно, охотно приходили на помощь туда, где общественная несправедливость грубо нарушалась. Кончилось это тем, что к 1898 году посыпались доносы от уголовной ссылки, а отчасти и якутов губернатору на то, что округом управляют государственные ссыльные, и якутский губ. счел за лучшее перевести исправника Кочаровского в Верхоянск.
    В 1896 г. я приписался в крестьяне в селении Павловском (старообрядческом), Якутского округа и начал хлопотать о разрешении мне, как крестьянину из ссыльных, выехать из Вилюйска. После долгих хлопот и неоднократных отказов, наконец, в 1898 г. мне разрешили выехать на прииски Ленского золотопромышленного т-ва (в это время у меня была уже приемная двухлетняя дочь). При выезде на прииски мне выдали не паспорт, а свидетельство от якутского полицеймейстера на годичный срок.
    На приисках я был назначен письмоводителем первой дистанции. В декабре 1898 г. я созвал съезд ссыльных в Бодайбо, на котором решили собирать средства для организации издательства за границей. На съезде были: Стефанович, Надеев, Молдавский, Харитонов, Щепанский и я. В 1899 г. я, как письмоводитель, затребовал себе паспорт из Павловской волости и получил таковой совершенно чистым, даже без отметки, что я крестьянин из ссыльных. Я немедленно подал заявление о расчете и в январе 1900 г. был уже в Питере. К сожалению, в Питер я приехал не совсем здоровым, и мне прежде всего пришлось заняться лечением, а тем временем на четвертый или на пятый день меня уже пригласили в охранное отделение и через две недели выслали в Енисейскую губ.
    В конце 1900 г. мне разрешили перебраться на ст. Обь Томской жел. дороги; там я поступил в депо слесарем второй руки и вел пропаганду среда рабочих. Нелегальную литературу я получал изредка через поездных фелдшериц переселенческого пункта. В 1901 г. в Томске на переселенческом пункте был арестован доктор Павлов, а вскоре и одна из фельдшериц на ст. Обь. Я поехал в Томск и просил разрешить переехать мне в г. Бийск, куда и попал в 1902 г. В 1903 г. Павловское волостное правление Якутской области выслало мне по моему требованию паспорт, в котором было сказано: «крестьянин из ссыльных такой-то, разрешается жительство по всей России, кроме столиц и столичных губ.». С этим паспортом я снова немедленно уехал в Россию, но на этот раз решил побывать на родине — хотелось повидать своих родителей и, может быть, у них устроить свою дочь. Жил я на хуторе у родителей спокойно, но однажды является становой пристав и просит меня явиться немедленно в Миргород. В Миргороде меня арестовали и посадили в каталажку. Для меня это было, конечно, не новостью, но что было возмутительно, так это то, что вместе со мной посадили и мою 5-летнюю дочь, хотя я просил разрешения передать ее моей сестре, провожавшей меня в Миргород.
    Продержав с неделю в каталажке, меня выслали в Томск в распоряжение губернатора, а последний назначил мне местом жительства заштатный глухой городишко Колывань. В Колывани мне делать было нечего, жить нечем, а в Бийском уезде я служил бухгалтером на стеклоделательном заводе, и место мне там было обеспечено. Я начал хлопотать, чтобы мне разрешили снова перебраться в Бийск, и месяца через три я снова очутился на стекольном заводе.
    Рабочих разных классификаций на заводе было больше 100 душ; большинство местные кр-не, а часть — приезжие из России. Отношения у меня установились наилучшие; в заводской школе, хорошо содержимой, устраивались чтения; купили граммофон на собранные по подписке деньги; надзор полиции надо мной был благодушный, и я там прожил спокойно до 1905 г.
    В 1905 г. мне было разрешено выехать в Евр. Россию, кроме столиц, столичных губ. и университетских городов, под гласный надзор полиции. Я поехал на родину в Полтавскую губ., Миргор. уезд, рассчитывая там заняться ведением сельского хозяйства; отец умер в 1904 г., и матери-старухе трудно было справляться с хозяйством. Мечтам моим и тут не суждено было исполниться. Становой пристав учинил надо мной такой надзор, что ни отлучиться из хутора, ни общаться с местными жителями я не мог; в хуторе из 10 дворов посадили 2 надзирателей; обывателям говорили, что за общение со мной их самих могут выслать в Сибирь и пр. Жить было нельзя, и я снова поднял хлопоты о разрешении выехать из хутора в город. После нескольких отказов мне, наконец, разрешили выехать в Полтаву. Там я застал старых своих товарищей по Якутке — Сосновского, Левенталя, Виташевского и др. и устроился на службу в контору газеты «Полтавщина». «Полтавщина» была куплена В. Г. Короленко и К°, и вокруг нее сгруппировались все лучшие общественные силы. В материальном отношении она, однако, несла убытки.
    /Каторга и ссылка. Историко-Революционный Вестник. Кн. 33. № 4. Москва. 1927. С. 162-167./

    М. Ромась
                                        ПРОТЕСТ «БАЛАГАНЦЕВ» И МОЯ ССЫЛКА
    В конце марта 1889 г. в Якутске разыгралась ужасная трагедия. Группа ссыльных была обстреляна в запертом доме; часть из них была ранена, часть убита, остальные были арестованы и уведены в тюрьму. 1888-89 г.г. были вообще годами протестов политических заключенных и ссыльных; в эти годы вводился новый порядок содержания, препровождения и надзора за ссыльными. Первый опыт гнусного насилия над ссыльными был произведен агентами власти, кажется, в Тюмени, над второй партией высылаемых из Москвы в Западную Сибирь; а в Якутске серия протестов закончилась кровавым финалом.
    Сообщения о происшедшем, в Якутске дошли до Павлодара, Семипалатинской области, в июне 1889 г. Впечатление было ужасно; почти всех раненых и убитых мы знали лично по совместному сидению в Бутырках. Среди пострадавших было много и личных друзей, и единомышленников, но мы сами в это время сидели в тюрьме за тюменский протест и, кажется, только потому не разбежались куда глаза глядят, чтобы чем-нибудь проявить свое отношение к бесчеловечному насилию, учиненному над нашими товарищами.
    Спустя некоторое время после дошедших до меня первых сведений, я получил от П. А. Грабовского обширное письмо с подробным описанием событий в Якутске и о решении ссыльных Балаганского округа обратиться к русскому обществу с призывом к протесту против насилий, чинимых властью над своими политическими врагами. Присоединиться к этому протесту Грабовский призывал и нас, ссыльных Семипалатинской области. Однако, мы, 17 человек, заключенных в Павлодарской тюрьме, обсудив предложение Грабовского, нашли, что такая форма протеста существенного значения иметь не будет, а только повлечет за собою удлинение сроков ссылки и высылки нас в Якутскую область, как случилось это с Майновым, Гуревичем и др., протестовавшими в Тобольске против безобразного отношения администрации к их товарищу. Я Грабовскому ответил, что то, к чему ведут протесты на бумаге, мы уже видели и знаем, что наша цель — скорей вернуться в Россию и протестовать бомбами против существующего режима; случившегося же изменить мы уже не можем.
    Это письмо мое и было найдено у Грабовского. Осенью 1889 г. меня арестовали, но долго, очень долго я и сам не знал, за что; только весной 1890 г. я узнал из письма Грабовского, за что я арестован и что я присоединен к их группе. Судил нас Иркутский губернский суд в 1892 г., но как он судил, за что, какие обвинения мне предъявлял, я так и не узнал. Ни обвинительного акта, ни следствия мне в Павлодаре не предъявили; кажется, в августе меня вызвали к мировому судье и объявили, что приговором Иркутского губернского суда я осужден к 4 годам каторжных работ. Вскоре после объявления приговора я получил письмо от Грабовского и ссыльного юриста Олейникова из Иркутска с предложением обжаловать этот приговор в Сенат. Но я видел в приговоре продолжение насилия над якутянами и от подачи кассации отказался наотрез. Тем не менее я продолжал сидеть в Павлодарской тюрьме, и меня не высылали почему-то. Наконец, в начале декабря 1892 г. я получаю следующий приговор: сенат, рассмотрев дело о протесте ссыльных Балаганского округа, нашел приговор Иркутского губернского суда правильным, но решил ходатайствовать перед «его величеством» о замене ссылки в каторжные работы ссылкой на поселение в отдаленнейшие места Восточной Сибири. Балаганцев защищал в сенате Спасович и еще какой-то присяжный поверенный. Я к своей защите абсолютно никаких мер не принимал. 19 декабря 1892 г. меня этапным порядком вместе с уголовной партией отправили в Омск-Томск. Это — около 800 верст. До Томска я добрался в конце марта; ждать подхода партии политических ссыльных из России было долго, а дорога портилась, и меня снова с уголовной партией отправили, дальше на Иркутск. В Иркутск я пришел в августе месяце, но балаганцев там уже не застал и недели через две отправился дальше в Якутск.
    Тяжела была для меня дорога особенно тем, что со мной в партии не было, товарищей, что я все время шел один с уголовной партией, не имел по дороге писем и только на дневках между Томском и Иркутском изредка встречался с политическими ссыльными, работавшими тогда по проведению шоссе между этими городами. Только от них я узнавал, что творится на белом свете, и встречи, с ними; облегчали мою дорогу. Путешествие от Иркутска до Якутска было мне особенно тяжело. В Качуге сели на паузки; за Верхоленоком паузки пришлось бросить — пересадили в шитики (почтовые лодки по Лене); скоро, однако, пришлось бросить и шитики. На Лене показалась шуга, и плыть было невозможно. Тогда конвойный офицер дал мне двух солдат-конвоиров и отправил меня дальше верхом по прибрежным горам Лены. Бывали иногда жуткие моменты во время этого пути. Но молодость и здоровье искупали все. В Киренске я снова встретил политических ссыльных. Здесь я застал доктора Фейта, Фрейлиха и не помню еще кого. Из Киренска повезли уже на санях по берегам Лены — снегу еще не было. Ехать на санях по гальке, визжащей под полозьями, пожалуй, хуже, чем верхом, и только доехав до Нохтуйска (Мача), я застал там уже снег и санную хорошую дорогу.
    Начиная с Мачи, я ехал хорошо и быстро, хотя дневки приходилось делать. В Олекминске я застал З. А. Абрамовича, Серг. Жебунева, Дзбаринского. Привет, ласка, разговоры и новости не дали спать всю ночь. В Олекминске чуть не арестовали моих конвоиров за то, что они отпустили меня к политическим ссыльным и не сообщили исправнику о своем прибытии с политическим арестантом, но это дело уладил Абрамович, лечивший исправника и его семью.
    В Якутск я прибыл в ноябре месяце, и из областного правления отвезли меня в тюрьму. Скоро, однако, в тюрьму ко мне на свидание пришла Н. Н. Шехтер, жена Минора, и сказала, что другие товарищи уже пошли хлопотать, чтобы меня выпустили из тюрьмы. И, действительно, через несколько часов такое распоряжение было получено, и я направился сначала на квартиру к Надееву, а потом переселился к С. Н. Долер. В Якутске я прожил недели две. Наконец, меня попросили все же ехать в Вилюйск. Тяжело было в Якутске прощаться с товарищами. Оставить в Якутске администрация не согласилась, ссылаясь на распоряжение генерал-губернатора.
    В Вилюйск я добрался 17 декабря 1893 г., т.-е. пропутешествовав этапом год без двух дней. Из ссыльных в Вилюйске я застал только семью Гавриловых, но через несколько дней Грабовский, узнав о моем прибытии, приехал из Мархинского улуса, где он жил вместе с Кранихфельдом и Улановской.
    /Каторга и ссылка. Историко–Революционный Вестник. Кн. 53. № 4. Москва. 1929. С. 129-131./



    194) Ромась, Михаил Антонович; адм.-сс. (1882-1884), мещ. Черниговской губ., холост. За принадлежность к социально-революционной партия находился под надзором полиции в Вологодской губ., откуда высылался в Вост. Сибирь. Находясь перед высылкой в Вышневолоцкой тюрьме № 11 (с Аптекманом, А. Орловым и др.), отказался от принятия присяги, при чем все они мотивировали свой отказ тем, что «лишены права помимо суда административным порядком, а потому не считают нужным присягать». Этот отказ послужил поводом к высылке его в Якутск. обл. Водворенный в один из худших, в отношении жизненных условий, наслегов Намского ул., писал отсюда, что для пищи здесь нет ничего, кроме вонючей рыбы, так наз. «сымы», а все остальное приходилось покупать в 30-40 в. от жилища, каждый раз переплачивая и получая пособия всего лишь 6 р. в месяц. В 1884 г. Р. выехал в Киев. С 1897 г. по 1902 г. Ромась вторично высылался в Якутск. обл. за принадлежность к «партии Народного Права». Жил в Вилюйском окр., заведуя в с. Сунтар метеорологической станцией [«Былое» VII, 1907. Д. 155 и дело Я. О. У. о нем же за 1896 г.].
    /М. А. Кротов.  Якутская ссылка 70 - 80-х годов. Исторический очерк по неизданным архивным материалам. Москва. 1925. С. 213./




    Ромась (Ромасев), Михаил Антонович, мещанин г. Козельска (Черниговск. губ.). Род. ок. 1860 г. В конце 1870-х г.г. служил смазчиком на Киево-Брестск. жел. дороге в Киеве. В 1879 г. принимал участие в собраниях киевск. революц. кружка М. Р. Попова и распространял среди жел.-дорожных рабочих литературу. Арестован на ст. Казатин 23 дек. 1879 г. и заключен в Киевск. тюрьму; при обыске найдены запрещен. книги, полученные им от Ник. Подревского. Вследствие молодости не предан военному суду, а по распоряжению киевск. ген.-губернатора от 3 июля 1880 г. был предназначен к высылке из Киева в Вологодск. губ., замененной ссылкою в Вост. Сибирь. В марте 1881 г. содержался в Вышневолоцк. пересыльн. тюрьме (прибыл в нее 25 авг. 1880 г.) и отказался дать присягу Александру III, вследствие чего, по распоряжению м-ра внутрен. дел, выслан в Якутск. область, где был водворен в Батурусск. улусе. В окт. 1881 г. задержан в Тюкалинске с билетом на имя унт.-офицера Сергеева и снова водворен по месту назначения. По постановлению Особ. совещания от 10 мая 1882 г. срок ссылки определен в 4 года, считая с 9 сент. 1881 г. Жил в слоб. Амга (Батурусск. улуса). Из Сибири выехал в 1884 (1866) г. Жил в Киеве, потом в Орле; в l889 г. жил в Казани, потом в целях пропаганды открыл мелочную лавочку в с. Красновидове (Свияжск. у., Казанск. губ.). В 1893-1894 г.г. входил в парт. «Народн. Право»; в февр. 1894 г. привез в Смоленск тайную типографию. Арестован 21 апр. 1894 г. при разгроме парт. «Народн. Право» и привлечен к дознанию по этому делу. Содержался в Доме предварительн. заключения. По выс. пов. 22 ноября 1895 г. дело о нем разрешено в администрат. порядке с вменением в наказание предварительн. содержания под стражей и с высылкою в отдаленнейшие места Вост. Сибири на пять лет. По распоряжению Иркутск. губернатора, сообщенному Департ. полиции 11 дек. 1895 г., водворен в Вилюйске. Возвратился в Европ. Россию в 1902 г. В 1904 г. жил в Седлеце. В 1906 г. служил в Севастополе заведующим хозяйствен. частью городской больницы. В годы войны работал в Земском союзе. Умер в 1920 г.
    Сообщение М. М. Клевенского. — Справки (М. Ромасев, Даньков, Н. Подревский). — Дела Департ. полиции, III, №№ 99 (1881), 1430 (1883), 1434, ч. III (1883). — Дело, м-ва юстиции, II угол/ отдел., № 11330 (1883). — Справ, листок. — Календарь «Народн. Воли», 159. — Бурцев, За сто лет, II, 109, 129. —Хроника, 203.
    Южно-русские союзы, 270-271. — М. Кротов, Якутск. ссылка 1870 - 1880-х г.г. (Ук.). — О. Аптекман, Земля и Воля (Ук.). — В. Короленко, История моего современника, III. — В Якутской неволе. Сборник, 72, 80, 84 сл. (Н. Пиксанов, В. Короленко в якутск. ссылке). — В. Короленко, Письма, I (Ук.). — В. Г. Королейко, Письма к П. С. Ивановской. М., 1930 (Ук.). — М. Горький, Мои университеты, 1927, стр. 77 сл.
    «Был.» 1907, V, 230-232, 238, 241 (Из Обзора за 1904 г.). — О. Аптекман, «Был.» 1907, VII, 205 (Партия «Народн. Права»). — М. Попов, «Мин. Годы» 1908, II, 182, 183, 185 (Из моего прошлого). — Н. Виташевский, «Мин. Годы» 1908, VII, 118 (В Иркутск. тюрьме 25 лет тому назад). — Б. Н-ский, «Был.» XVI (1921), 177, 185-186 («Первое преступление» М. Горького). — П. Ивановская, «Кат. и Сс.» 1925, III (16), 113, 114 (Покушение на Чухнина). — В. Катин-Ярцев, «Кат. и Сс.» 1925, III (16), 137 (В тюрьме и в ссылке). — И. Белоконский, «Кат. и Сс.» 1927, II (31), 151 (К истории политическ. ссылки 1880-х г.г.). — В. Левицкий, «Кат. и Сс.» 1930, I (62), 54 («Народн. Воля» и рабочий класс). — «Кат. и Сс.» 1930, 10 (71), 126-127, 133 (Воспоминания из жизни народнич. кружков в Казани).
    /Деятели революционного движения в России. От предшественников декабристов до падения царизма. Био-библиографический словарь. Т. 2. Семидесятые годы. Вып. 3. Москва. 1931. Стб. 1352-1354./

                                                              КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
                                                                     Часть первая
                                                            ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ
                                                                             XII
                                                            ТРАГЕДИЯ ПАВЛОВА
    Вскоре наша колония увеличилась еще двумя товарищами. Это были Ромась* и Павлов*. Ромась был родом из Юго-Западного края, по виду и по речи настоящий хохол. Это была фигура чрезвычайно своеобразная. Не получивший никакого образования, он, однако, производил впечатление совершенно образованного человека и мог поддерживать самый сложный интеллигентный разговор. Всего этого он добился упорным самостоятельным чтением. Всего, но не письма. Писал он каракулями, как человек совершенно неграмотный. Это впоследствии много ему вредило. Многие железнодорожные администраторы, после первого разговора с ним, готовы были дать ему любое интеллигентное место, но при взгляде на его почерк испытывали сильные колебания. Я много раз предлагал ему воспользоваться свободным временем и выработать себе при моем содействии такой же интеллигентный почерк; но он упорно от уроков отказывался, да, пожалуй, в его возрасте это было уже довольно трудно.
    Его товарищ Павлов был петербургский рабочий. Он был ученик Халтурина, того самого, который проник под видом плотника в Зимний дворец и устроил там взрыв. Павлов рассказывал нам, как этот террорист убеждал со слезами на глазах своих учеников рабочих продолжать пропаганду, но ни в коем случае не вступать на путь террора. — С этого пути возврата уже нет, — говорил он. И действительно, сам Халтурин закончил жизнь виселицей после убийства военного прокурора в Одессе.
    Казалось, нет двух людей более несходных, чем Ромась и Павлов: один родом из Вологодской губернии, из семьи крестьян, великоросс; он был полон, даже, пожалуй, толст и довольно неповоротлив, сохраняя много крестьянского в приемах, хотя не любил крестьянских работ и никогда с нами в них не участвовал. Ромась, наоборот, был выше среднего роста, коренаст, сухощав и чрезвычайно упорен в работе. Они выразили желание поселиться вместе и были поселены в двадцати пяти верстах от нас, в якутской юрте, если не ошибаюсь, Балагурского наслега, расположенного на юг от слободы, по течению реки Амги. Я узнал вскоре, что они затеяли общий побег: они решили бежать следующей весной, с таким расчетом, чтобы выбраться заблаговременно, оставив за собой два или три ледохода горных речек. Я вскоре присоединился к этому плану, и мы стали готовиться вместе. Сначала они поселились в якутской семейной юрте. Я стал часто ходить к ним. В выработке нашего плана принимал участие Петр Давыдович Баллод*, о котором скажу после. Мы стали хлопотать об обуви, которую должен был приготовить я, если не удастся выписать приискательские сапоги, которые мы могли достать у того же Баллода. Последний указал нам и путь: через Амгу пролегала когда-то торговая дорога так называемой «северо-американской компании», которая вела торговлю с Сибирью. Эта американская дорога пролегла из Якутска через Амгу и дальше на тысячу верст горами, в которых сохранились еще следы старых дорог и тропок. Мы хотели приучить население и особенно местное начальство к нашим совместным отлучкам. Затем стоило перебраться через две-три речки перед самым ледоходом, и мы могли выиграть много времени, пока местное начальство спохватилось бы... А там...
    Что было бы дальше? Мы намеревались, пройдя около тысячи верст гольцами (так называются вершины пролегающих этими местами гор), пробраться к Охотскому морю и там, если бы удалось, сесть на какой-нибудь американский пароход. Но это могло быть только случайно. Иначе же нам пришлось бы спуститься вдоль Охотского моря до устьев Амура и затем подыматься по Амуру обычными бродяжьими путями. Всего вероятнее однако же, что нас настигла бы погоня и все закончилось бы самой прозаической тюрьмой и дальнейшей ссылкой.
    Но в это время из России стали приходить известия о назначении сроков ссылки. Мы поневоле охладели к своему плану; брести по Амуру — на это понадобилось бы не менее трех лет. Поэтому мы с Ромасем скоро отказались от побега. Верен плану остался только Павлов, который как-то страстно на нем настаивал. В это время Балагурский наслег решил для своих ссыльных выстроить новую избушку на берегу какой-то узкой речки, среди густого леса. Место было выбрано очень мрачное.
    Мне приходится упомянуть об одном происшествии, которое прибавило суеверно-мрачную черту к этой трагедии. Однажды Павлов, бродя по лесу, нашел там и принес, как курьез, какие-то игрушечные деревянные сани с таким же деревянным седоком. Мы отнеслись к находке, как к курьезу, и много смеялись над видом этого седока. Это было тогда, когда Ромась и Павлов еще жили в якутской юрте. Я часто приходил к ним, ночевал у них, и мы очень подружились. Так же я пришел к ним во время находки. Один из семейных, зайдя зачем-то в юрту русских и увидя находку, пришел в искренний ужас и стал убеждать нас тотчас же унести сани и седока на то же место в тайгу. И при этом он сомневался, удастся ли нам избавиться от беды. Оказалось, что это талисман. Когда якут заболевает, шаман завораживает духов болезни и уносит их в тайгу. Значит, Павлов принес с собой враждебных духов. Мы, разумеется, только смеялись над этим суеверием. Но мне показалось, что Павлову не по себе: крестьяне вологодских лесов тоже имеют дело с инородческими колдунами.
    Когда отдельная изба была выстроена и Павлов и Ромась в ней поселились, я опять пришел к ним, и меня поразил мрачный вид этого жилья. Около него не было никакой пристройки, не было даже коновязи. Изба стояла на самом берегу быстрой речки и рисовалась своим свежим лесом на фоне темной тайги, которая густо высилась кругом избы и на противоположном берегу. Оттуда доносился глухой таежный шум.
    — Ну, недолго,— сказал Павлов, — только до весны...
    Но зимой стали объявлять сроки... Было бы безумием настаивать на побеге, и нас очень удивила страстность, с которой Павлов все-таки настаивал. На этом началось некоторое расхождение между товарищами, и их дружеские отношения стали охладевать. Павлов будто предчувствовал начинающуюся для него трагедию.
    Ромась начал жаловаться, что Павлов становится невыносимым в общежитии. Ромась приходил к нам в слободу и проживал целые недели. Приходил иногда и Павлов, но оставался не подолгу, уходя в свою одинокую юрту. Наши веселые беседы втроем за рыбной ловлей и наши разговоры с якутами теперь кончились... Я до сих пор не могу простить себе, что у меня не хватило достаточно воображения, чтобы представить себе положение Павлова в этой одинокой юртешке на берегу мрачной реки, на фоне не менее мрачного леса. Рассказы Ромася выставляли Павлова все более неуживчивым и странным.
    Между тем наступила весна. Мы готовились к началу полевых и огородных работ. Это было самое веселое время в году. Мы звали Павлова, но он, по-видимому, не решался придти. Он считал теперь Ромася своим врагом и, вероятно, думал, что Ромась восстановил и нас против него. Между тем к нам приехал новый сожитель, Осип Васильевич Аптекман* (и теперь еще живущий в Петербурге). Павлов был с ним знаком раньше и прислал записку, прося его приехать немедленно к нему. Это была претензия несообразная: Аптекман только что приехал из Усть-Майи и чувствовал себя сильно усталым. Поэтому он написал, что он сам не может приехать, но что ждет Павлова в Амгу. Я прибавил к этому радушное письмо, в котором уверял Павлова, что все мы будем очень рады его видеть. Я отправил письмо с тем же поселенцем, с которым пришло письмо Павлова. На следующий день этот же поселенец принес нам печальную весть: в эту же ночь Павлов застрелился.
    До сих пор этот сумрачный день стоит со всеми мелочами в моей памяти: по небу неслись весенние облака, из которых по временам моросил дождь, а по временам настоящий холодный ливень. Все было полно оживления и жизни. В словах поселенца мне послышалась укоризна: вот если бы, дескать, приехали по той записке, ваш товарищ был бы жив. Я имел еще большие причины укорять себя. Ананий Семенович Орлов говорил мне, что в последний раз, когда он был у Павлова в его мрачной избе, поведение- Павлова показалось ему странным: потолок его избы был расчерчен, в некоторых местах вбиты были крепкие гвозди, и на одном из них висела веревка. Кроме того, Павлов заговорил с Орловым о самоубийстве. Я в тот день очень устал, так как целый день пахал на огороде, и не обратил на предостережение Орлова достаточного внимания. Мне казалось, что самоубийцы не предупреждают об этом товарищей. И, кроме того, приезд Аптекмана казался мне удобным предлогом для прихода Павлова к нам... А там мы сумеем удержать его. И вот теперь это известие...
    Помню ближайшую ночь. В избе мне было душно. Я вышел на плоскую крышу юрты и здесь из-под наклонной крыши нашего «летника» все смотрел на небо, по которому неслись серые облака, по временам сыпавшие дождь. И много мыслей о жизни и смерти пронеслось в моем уме в эту ночь.
    Через несколько дней приехали из Якутска доктор и заседатель для вскрытия тела. Мы получили приглашение присутствовать при вскрытии и решили с Ромасем поехать в избу Павлова. День был чисто весенний,— полный какого-то особенного оживления: по небу неслись яркие облака, тайга шумела под налетом весеннего ветра глухо, но как-то особенно внятно. Природа порой удивительно вторит настроению человека, и нам с Ромасем казалось, что теперь она ясно говорила о нашей вине... «Прозевали, прозевали»,— слышалось мне в шуме ветра.
    Когда мы подъехали к новому срубу на берегу мрачной речушки, вокруг нее шумел глухой косой ливень. Доктор и заседатель были уже тут, окна избушки были открыты, и из нее был слышен голос уже знакомого нам поселенца.
    — Ну, поворачивайся, товарищ!..— В этом голосе мне слышался добродушный цинизм.
    — Пойдем,— сказал я Ромасю, указывая на дверь.
    Он отрицательно покачал головой и, несмотря на ливень, остался под стеной избы и простоял так все время... Я скрепя сердце вошел...
    Лицо Павлова было спокойно: ни тени страдания... Казалось, он простил нам все... Рядом со мной раздался шепот по-якутски. Я обернулся и узнал в числе понятых того самого якута, который с таким страхом отнесся тот раз к павловской находке.
    — Вы тогда смеялись, — говорил он мне с укором. Мне вспомнилась другая смерть в починковских лесах, вспомнилось и странное выражение на лице Павлова, когда ему говорили, что он принес нечистую силу. Он был тоже крестьянин. Кто знает, что говорили ему голоса ночи в эти последние часы его жизни. Может быть, он ждал избавителей товарищей. «Прозевали, прозевали...» И мне все вспоминалось предупреждение Орлова.
    После вскрытия тело положили в грубо сбитый гроб и унесли его в могилу, выкопанную на берегу мрачной реки. Яма была глубокая, а в тех местах земля летом не оттаивает, больше чем на сажень. Я думаю, что и теперь Павлов лежит в ней с тем же скорбным, но все-таки примиренным выражением.
    Когда мы вышли из избы, Ромась все стоял под ливнем на том же месте и с тем же выражением на лице.
    Молодость беспечна и легко забывает. Пришли новые впечатления, новые заботы. Теперь я чувствую эту смерть гораздо живее, чем чувствовал ее месяц спустя*.
    -----
    Стр. 309. Ромась Михаил Антонович (1859-1920) — в конце 70-х годов служил смазчиком на железной дороге, в Киеве. В 1879 году участвовал в пропагандистском кружке. В 1880 году выслан в Восточную Сибирь. Находясь по пути в Сибирь в вышневолоцкой тюрьме, отказался присягать Александру III, за что был выслан в Якутскую область. В 1884 году вернулся в Киев, затем жил в селе Красновидове, на Волге, где, в целях пропаганды, открыл лавку. Яркое описание этого периода жизни Ромася дал М. Горький в своих воспоминаниях «Мои университеты». В 1894 году Ромась был арестован и снова выслан на пять лет в Восточную Сибирь. В 1902 году возвратился в Центральную Россию. Отношения между Короленко и Ромасем поддерживались почти до конца их жизни. Своеобразная личность Ромася очень интересовала Короленко как художника, и он пытался в середине 90-х годов нарисовать его образ в своем рассказе «Художник Алымов», где вывел его под именем «мещанина Романыча».
    Павлов Александр Павлович (1856-1883) — рабочий, слесарь, участник «Северного союза русских рабочих». В 1880 году был арестован и выслан в административном порядке в Западную Сибирь на три года. Находясь в вышневолоцкой пересыльной тюрьме, отказался от присяги Александру III и был выслан в Якутскую область.
    Стр. 310. Баллов Петр Давыдович (1839-1918). В 1862 году был арестован вместе с Д. И. Писаревым и другими по делу так называемой «карманной типографии» и приговорен в 1864 году к каторге на пятнадцать лет. Каторгу отбывал в Александровском заводе. На поселение вышел в Якутскую область, служил на промыслах Ленского золотопромышленного товарищества.
    Стр. 312. Аптекман Осип Васильевич (1849-1926) — с 1877 года был членом «Земли и воли», а после раскола примкнул к группе «Черный передел». В 1880 году был арестован и выслан на пять лет в Якутскую область. В 1886 году вернулся в Центральную Россию. В 1906 году эмигрировал за границу, откуда вернулся в Россию после Октябрьской революции. Состоял с Короленко в длительной переписке.
    Стр. 314. Теперь Я чувствую эту смерть гораздо живее, чем чувствовал ее месяц спустя. — Эти строки были написаны в 1921 году. В письме к О. В. Аптекману от 24 мая того же года Короленко, обращавшийся к нему за некоторыми справками о Павлове, говорит: «За воспоминания о Павлове — спасибо. Это одна из самых мрачных страниц моих воспоминаний. Мы, товарищи, и особенно я, — прозевали эту молодую жизнь. Самый виновный в этом Ромась, потом я».
    /В. Г. Короленко.  История моего современника. Книги третья и четвертая. Якутск. 1988. С. 309-314, 419-420./

    А. Малютина
                                             ИЗ ЖИЗНИ М. А. РОМАСЯ В СИБИРИ
    Михаил Антонович Ромась (1859-1920) послужил прообразом героев в произведениях А. М. Горького «Мои университеты» и В. Г. Короленко «История моего современника». Черниговский крестьянин по происхождению, работавший железнодорожным смазчиком, он за участие в киевском пропагандистском кружке был арестован в 1879 году. Из архивного дела выясняется, что он «находился под надзором полиции в Вологодской губернии и затем господином Киевским, Подольским и Волынским генерал-губернатором за принадлежность к социально-революционной партии выслан, на жительство в Восточную Сибирь». 18 июля 1881 года 22-летний Ромась прибыл в особой партии государственных преступников в Красноярск и был назначен под надзор полиции в Минусинск. Одновременно сюда был переведен из села Балахты Ачинского округа Абрам Евстафович Шиханов, с которым встречался в Вышневолоцкой политической тюрьме писатель Владимир Короленко. В этой же тюрьме содержался и Ромась, совершивший там новое преступление — отказ от присяги на верность новому царю Александру III. Прибыв на место ссылки, Ромась и Шиханов, тоскуя о родных и родине, рискнули пойти еще на один опасный шаг — побег. В сентябре того же 1881 года они скрылись в неизвестном направлении.
    Некоторые подробности жизни Ромася в Минусинске и его побега выявляются из дела, хранящегося в Государственном архиве Иркутской области. Например, мы знаем, что дом, в котором он проживал, находился «на берегу реки Енисея», что ссыльный с товарищем жили в нем «с 1 сентября 1881 года» и «занимались рыбными промыслами», что Ромась бежал с чемоданом и пятьюдесятью рублями денег.
    В секретном донесении минусинского окружного исправника от 23 сентября за № 2870, адресованном енисейскому губернатору, говорилось: «Дознано, что они 19 числа сего месяца занимались ловлею рыбы в протоке р. Енисея у города Минусинска, уплыли, как надо полагать, в той небольшой лодке, на которой они плавали для ловли рыбы, оставив квартиру свою, находящуюся в доме поселенца Спиридона Чернышева, запертою на наружный замок, взявши с собою только одну ковригу белого хлеба, и отправились в том самом платье, в котором всегда ходили по городу».
    Во всех «путешествиях» по империи революционера сопровождал «Статейный список о ссыльном политическом Михаиле Ромасеве», составленный в Тверском губернском правлении мая 27 дня 1881 года, № 47, в котором обозначены лета, приметы, из какого звания («мещанин г. Козельца Черниговской губернии»), знание мастерства («слесарное»), семейное положение («холост») и т. д.
    Минусинский исправник высказывал оригинальное предложение:
    «Так как Шиханов и Ромась выехали из города без теплой одежды, без всяких средств и без запаса пищи, то есть повод предполагать, что они утонули, тем более, что ни тот, ни другой плавать не умели, а лодка была старая, с течью».
    Предположение это не оправдалось.
    Обеспокоенное побегом высшее иркутское начальство просило красноярского губернатора предпринять тщательные розыском (телеграмма от 6 октября). Все полицейские организации Енисейской губернии искали беглецов. О побеге и розысках было напечатано в «Енисейских губернских ведомостях».
    Принятые меры успеха не имели. Пришлось разослать сообщения о происшедшем и просьбы о розыске беглецов с приложением фотографических карточек и сообщением примет губернаторам других сибирских губерний и не только сибирских. В частности, Ромась разыскивался по Черниговской губернии.
    Как же протекал побег смельчаков? Краевед Е. Владимиров пишет:
    «По Енисею Ромась и Шиханов проплыли 180 верст до деревни Яновой, продали за бесценок дырявую лодку, пошли на Боготол по Ачинскому тракту. В боготальском трактире Ромась купил у какого-то бродяги за три рубля фальшивый вид на жительство». Это был «увольнительный билет», выданный Томским местным батальоном на имя «старшего унтер-офицера Александра Владимировича Сергеева», уволенного «в запас армии».
    О том, что Ромась имел билет на имя Сергеева, енисейский губернатор Лохвицкий сообщал председательствующему в Совете Глазного управления Восточной Сибири, в Департамент полиции, томскому и иркутскому губернаторам, красноярскому, канскому, енисейскому, ачинскому окружным исправникам, красноярскому полицмейстеру, Енисейскому губернскому правлению.
    Поиски бежавших приняли широкий размах.
    Вскоре губернатор Лысогорский телеграфировал из Тобольска:
    «8 октября задержан Тюкалинске человек назвавшийся политическим ссыльным Михаилом Антоновичем Ромасем 23 лет бежавшим половине минувшего сентября из Минусинска». Он просил уведомить, «справедливо ли показание Ромася» и «не следует ли немедленно выслать его в Минусинск».
    Как видно из секретного донесения минусинского окружного исправника енисейскому губернатору от 31 октября 1381 г. за № 121, арест Ромася состоялся «при следующих обстоятельствах: по прибытии в Тюкалинск для перемены лошадей у ямщика, фамилию которого не знает, куда явился полицейский служитель, потребовал от него вид, и он выдал ему билет за № 1027, а затем сам лично на лошадях, когда собрался в дорогу, заехал в квартиру полицейского надзирателя за билетом, но им был приглашен в полицию и задержан».
    В Красноярск поступила из Тобольска телеграмма от 30 ноября: «Политический преступник Ромась отправлен 21 сего ноября из Тюкалинска к томскому губернатору».
    28 ноября томский губернатор секретно сообщал в Красноярск:
    «Препровождая при этом означенного Ромася за конвоем унтер-офицеров Томского губернского жандармского управления Германова и Захарова, имею честь покорнейше просить Ваше превосходительство сделать распоряжение о принятии этого преступника и сопровождающим его конвоирам выдать квитанцию».
    3 декабря Ромась прибыл в Красноярск и был «заключен в Красноярский тюремный замок», а 16 декабря «отправлен в Иркутск в ведение управляющего губерниею».
    Шиханов был пойман 27 января в Екатеринбурге.
    Дело о побеге было передано а Минусинский окружной суд, который должен был «не в очередь» рассмотреть его, и решено 1 марта 1883 года. Минусинский суд приговорил Ромася за побег к полутора месяцам тюрьмы, но по высочайшему манифесту, изданному 15 мая 1883 года, он от этого наказания освобождался. Отобранные при аресте деньги были ему возвращены.
    Однако на душе политического было еще одно преступление, за которое надлежало расплачиваться, — он был «неприсяжник». Ему предстояло следовать, как гласил официальный документ, «установленным порядком, в ведение начальника Иркутской губернии, для дальнейшей высылки его в Якутскую область, за отказ от принятия присяги на верность подданства Государю Императору и Наследнику престола, во время содержания Ромасева в Вышневолоцкой тюрьме № 2-й...»
    Распоряжение о высылке в Якутию было получено из Министерства внутренних дел Главным управлением Восточной Сибири 22 сентября 1881 года, когда Ромась уже числился «в бегах», но от этого наказания он не ушел. Якутскую ссылку (слобода Амга) с ним разделил выдающийся русский писатель В. Г. Короленко, тоже «неприсяжник». Там, в якутской глуши, они вместе работали, а впоследствии встречались и переписывались. Так, в июне 1887 года, возвращаясь из Саратовской губернии, Короленко заезжал к Михаилу Антоновичу в село Красновидово. Переписка их продолжалась с марта 1884 до 1917 года, Ромась писал своему другу из Якутии, Иркутска, Екатеринодара, Воронежа, Седлеца, Мелитополя, Севастополя, Бахмута, Слуцка и других городов. На письмах его, хранящихся в отделе рукописей Ленинской библиотеки в Москве, — пометы об ответах и подчеркивания Короленко.
    Первые письма Ромася написаны Владимиру Короленко в Амгу из глухого якутского наслега, куда он был переброшен. В одном из них он просил прислать что-нибудь «печатное», так как читать было нечего.
    С 1890 по 1902 год Михаил Антонович отбывал вторую ссылку в Якутской области. Тоска о книге постоянно мучила его. В 1893 году он писал из одного местечка: «На печатную вещь у меня большая жажда. Ближе как за 350 верст нельзя достать книжечек. Прошлый год выписывал «Неделю», но сами знаете, какова эта пища — вроде якутской лапши из сосновой коры, пожуешь, пожуешь, да и выбросишь».
    1 февраля 1893 года писатель отвечал на эго письмо:
    «Дорогой Михайло Антоныч.
    Спешу отправить сегодня же книгу и потому тороплюсь Тебе черкнуть эти несколько строк. Ищу ходов, чтобы облегчить Ваше положение и, кажется, найду, не знаю только, достаточно ли скоро. Адрес Марка: Орел, Верхне-Дворянская ул., дом Баранова.
    Обнимаю Вас крепко. Постарайтесь успокоиться и не выходить из себя, а я уверен, что со своей стороны, успею уладить это дело так или иначе. Не остановлюсь и перед прямым обращением к начальству. Говорят, Ваш губернатор человек умный и честный. Конечно, он не знает, что у него творится в ином углу.
    Жму руку, до свидания
    Ваш Владимир Короленко».
    В письмах Ромася звучит жалоба, что ссыльная интеллигенция — «не соль земли, как думалось прежде», он отмечает «нескладные» стороны ее жизни, упоминает о том, что в отношениях ссыльных «звериного много».
    Сибирские письма бывшего неприсяжника содержат сведения о жизни общих знакомых. Так, 23 августа 1902 года он рассказывал о судьбе ученицы Короленко Татьяны Григорьевны Афанасьевой и Захара Цыкунова, хозяина юрты, где жил писатель в ссылке.
    В ноябре того же года жалоба на духовный голод пришла уже из Ссдлеца. Живя тут около двух месяцев, он за это время не имел возможности читать газет: «Не ведаю, что творится на шаре, так я жил в Вилюйске». «Библиотек здесь нет. Книги продаются вместе с косметикою и галантереей».
    Ему, хотелось бы иметь «оттиски всех... произведений» Короленко. Однажды он писал из Саратова, что посланные прежде книги Короленко погибли в пламени по окончании тюремной карьеры Михаила Антоновича.
    Материальное положение Ромася и в ссылке и после, когда он был уже женатым человеком, продолжало оставаться очень тяжелым, и Короленко стремился по мере сил облегчить его. В упомянутом письме 1902 года ссыльный благодарил писателя за присланные деньги, которые «пришли, когда собирался предложить ростовщику часть своих пожиток». В марте 1907 года он писал Короленко, что почти все его деньги отправил своей больной матери.
    Как неблагонадежного и строптивого человека, Ромася часто увольняли с работы, он находился без средств, и в ряде его писем к Короленко содержатся просьбы помочь в устройстве на работу.
    Таковы некоторые штрихи из сибирской жизни революционера-народника.
    /Сибирь. Литературно-художественный и общественно-политический двухмесячник. Орган Иркутской и Читинской организаций РСФСР. № 3. Иркутск. 1977. С. 117-119./


                                    /Басинский П.  Горький. Москва. 2005./

                              Тема урока Романтизм в раннем творчестве М Горького
                                 present5.com›tema-uroka-romantizm…rannem…gorkogo/
    Романтизм в раннем творчестве М. Горького (на примере рассказа «Старуха Изергиль» ). Максим Горький Пешков Алексей Максимович (1868-1936). Н. Е. Федосеев М. А. Ромась. Музей-квартира А. М. Горького (г. Нижний Новгород).